Люкс для босса - Оливия Хейл

— И все же, — говорю я, обводя рукой нелепую сумму, которую он сейчас пишет на клочке бумаги.

— Этого ожидают от меня, — говорит он. — Комитет просмотрит все имена. Я должен быть хотя бы в некоторых из них.

— Ты пытаешься выиграть?

— Это выглядело бы хорошо, если бы я выиграл, — признает он и затем криво улыбается. — Но я бы предпочел выиграть шампанское, чем… спа-ретрит для пар.

Я смеюсь.

— Не могу представить, чтобы ты взял выходные и лежал в джакузи, но уверена, тебе бы понравилось, если бы ты когда-нибудь себе это позволил.

Он наклоняется ближе, его голос теплый у моего уха.

— Думаю, — говорит он. — Мне бы тоже, но это полностью зависит от компании.

Где-то между моим вторым бокалом шампанского и закусками я совершаю смертный грех — расслабляюсь. Я так занята притворством, что мы с Айзеком пара, стою рядом с ним и плавно вхожу и выхожу из разговоров с незнакомцами, что забываю, кто может быть здесь.

Ради кого я здесь.

И когда ты опускаешь защиту, волки спускаются. Это второй закон Нью-Йорка, и я усвоила его быстро после приезда. Первый — никогда, ни при каких обстоятельствах не ходить иначе, как быстрым шагом.

Я замечаю свою бывшую свекровь первой.

Селин Браун стоит у старой фрески, ее бриллиантовые серьги ловят свет под ее элегантной химической завивкой.

Мое дыхание учащается.

Это женщина, которая умоляла меня прийти в себя сразу после того, как я застала ее сына в постели с другой женщиной. Когда я сказала, что уход от него — это и есть мое возвращение к здравому смыслу, она сказала, что разочарована тем, что я так мало ценю свои брачные обеты.

— О, потому что твой сын живет по ним? — спросила я, и она покраснела от гнева.

Это было за два дня до того, как она отперла дверь в нашу с Перси квартиру, не предупредив меня, и начала упаковывать наш свадебный фарфор, креманки для шампанского и набор серебряных ложек, которые подарили Перси при рождении. Взгляды Селин ясно давали понять, что это Оскорбление, с большой буквы, спланированное и организованное. И я должна была смиренно нести это Оскорбление, как неудачница, которой она теперь ясно давала понять, что меня считает, пока она не слишком тонко напоминала мне о брачном контракте.

— Это фамильные ценности, — сказала она, упаковывая ложки. — Мне было бы ненавистно, если бы они оказались вне семьи.

Я была неудачницей и потенциальной воровкой.

Голос Айзека тих.

— София, ты в порядке?

— Да, — говорю я. — Абсолютно.

Он смотрит на мой пустой бокал.

— Хочешь еще?

— Пожалуйста.

Он осторожно берет бокал из моих пальцев, которые судорожно сжимали тонкую ножку.

— Я вернусь, — говорит он. — Затем мы сделаем еще один круг у слепого аукциона.

— Ура, — шепчу я. Он награждает меня улыбкой, едва заметным изгибом губ. Это кажется победой. Все его выражения такие.

Я смотрю на его удаляющуюся спину сквозь толпу и удивляюсь, почему не помню, чтобы видела его на таких мероприятиях раньше. Я не могу представить, чтобы встретить Айзека Уинтера взглядом и не впечатать это воспоминание в свой разум.

Я замечаю Мод, стоящую рядом с Селин, одну из многих внимательных слушательниц одной из приукрашенных историй моей бывшей свекрови. Вероятно, о том, как однажды она ужинала в том же ресторане, что и Джон Кеннеди.

Я отворачиваюсь. И тут я вижу его.

Стоящего прямо рядом с ней.

Вместе.

ГЛАВА 9 София

Перси в своем свадебном смокинге.

Я узнаю его сразу, потому что я выбирала его и предлагала портному правки. Его рыжевато-белокурые волосы короче, чем в последний раз, когда я его видела. Его кожа глубоко загорела за лето. Представляю, он провел большую его часть в доме родителей в Хэмптонсе.

Мой желудок чувствует себя, как в море, где шторм вздымает волны высотой в милю. Ветер усиливается, когда я фокусируюсь на женщине рядом с ним.

Ниже его на целую голову, хрупкая и лицом, и телом. Ее клубнично-белокурые волосы уложены в классическую прическу.

Он здесь со Скарлетт.

В последний раз, когда я ее видела, она была обнажена и обвивала моего мужа.

Я не могу оторвать взгляд. Я застыла на месте, как животное, разрывающееся между желанием напасть или убежать.

Перси кивает на что-то, сказанное Скарлетт, широко улыбаясь. Наслаждается собой и ею. А затем он поднимает взгляд.

Наши глаза встречаются через комнату.

Пол уходит из-под ног. Словно вековой мрамор внезапно стал хрупким, треснул по швам и отправил меня в пучину.

Он что-то говорит Скарлетт и оставляет ее с друзьями. Я смотрю откуда-то вне своего тела, как он идет сквозь толпу ко мне.

На нашей свадьбе у него был белый платок в нагрудном кармане. Сейчас его нет. Я смотрю на карман на груди и избегаю знакомых глаз, приближающихся ко мне.

— София, — говорит он. — Я не думал, что увижу тебя здесь.

Я всегда была на полдюйма выше него на каблуках. Его это раздражало, я знаю, даже если он делал вид, что нет. Теперь я наслаждаюсь этим.

Я бы ненавидела когда-либо снова смотреть на него снизу вверх.

— Как я могла пропустить? — говорю я. — Ты знаешь, как я увлечена защитой искусства.

Он смотрит через плечо. Не на Скарлетт, а на свою мать, все еще с ее свитой последователей.

— Давно не виделись, Соф. Я пытался тебе дозвониться.

— Ну, думаю, мы все сказали друг другу в присутствии наших юристов.

Он качает головой.

— Я не хотел, чтобы все так закончилось.

Нет, конечно, не хотел. Он хотел сохранить свой брак и свою безупречную репутацию.

Только я подозреваю, что любовницу он тоже хотел сохранить.

Я прочищаю горло.

— Ты здесь со Скарлетт?

— Это благотворительный вечер, — говорит он и улыбается так, будто я застала его с рукой в печенье. — Нужно идти с парой, иначе это невыносимо. Ты здесь с кем-то. С Айзеком Уинтером, Соф?

— Да.

Его улыбка не дрожит, но вокруг глаз появляется напряжение.

— Я не знал, что вы двое знакомы.

— Мы познакомились недавно, — говорю я, а затем смотрю в сторону бара. Как будто не могу дождаться возвращения Айзека. Я делаю глаза оленьими, заставляю их так чертовски сиять, что мне должны дать Оскара. — Он… настоящий мужчина.

Улыбка сползает с лица Перси.

— Он слишком стар для тебя.

Я усмехаюсь.

— Не говори глупостей. Какая разница в пять лет?

— Как вы познакомились?

Мой разум мечется. Работа.

Но это не будет звучать правдоподобно. Он знает,