Уходи с ним - Аньес Ледиг

Перед нами простираются Страсбург и Эльзасская равнина. Воздух настолько прозрачен и светел, что можно разглядеть даже Вогезы и Черный лес. Во времена моего детства можно было наклониться и увидеть, что там внизу: смотришь на землю, и возникает ощущение необъятности. А еще ноги от пустоты становятся ватными. Сегодня эта необъятность ограничена решеткой, вид уже совсем не тот, она не дает наклониться, и почувствовать головокружение, и увидеть внизу людей, копошащихся, как муравьи под огромным камнем, который кто-то приподнял.

Необъятность ограничили из-за самоубийств — в частности, чтобы защитить зевак на паперти, которые рискуют оказаться раздавленными семьюдесятью килограммами уже мертвой плоти, от которой отказалась уставшая душа. Решетка отчасти понятна. Но все равно жаль. Когда я делюсь с Малу своими размышлениями, она даже не дает себе труда ответить. Я прекрасно знаю, что когда мы здесь, она как бы отсутствует. Поэтому даю ей спокойно подумать, глядя вдаль. Необъятность внутри нее, и не знаю, какая решетка могла бы ее ограничить, если она вообще существует.

Думаю, что не существует.

Потом она спрашивает, как у меня дела.

Зачем мне ей врать?

— Мне кажется, что я угасаю по мере того, как пытаюсь дать жизнь — жизнь, которая не желает обосноваться во мне…

— Ну так дай время времени, чтобы все шло по порядку.

— Да, это верно.

— А как та малышка, с которой ты ходила к врачу из-за жизни, обосновавшейся в ней вопреки ее желанию?

— Нам назначили время второго визита, мы сходили, потом я привезла ее к себе. Удачно совпало, что Лоран был в отъезде. Он не любит, когда кто-то приходит, особенно с ночевкой, и тем более если они незнакомы.

— Знаю.

— А тут еще аборт, можешь себе представить.

— Даже не осмеливаюсь.

— Хорошо, что мы были вместе. Ей было страшно и больно, и кровотечение сильное. Я ее успокоила, объяснила, что и должно быть сильнее, чем при месячных, что все это нормально. Мы прикинули разные способы предохранения. Я ее убедила выбрать наиболее эффективный метод, чтобы такое больше не повторилось, и мне удалось договориться с твоей акушеркой «14 Июля» о визите на следующий день. А потом мы поговорили о ее брате. Она выложила все, что у нее на сердце. Этот страх, что он умрет и она снова окажется в приюте. Я утешила ее, как могла, но она прекрасно понимает, что все может перемениться в одно мгновение. Грустно такое видеть.

— Ты ничего не можешь поделать.

— Знаю.

— Ты ведь и так здорово помогла малышке, она надолго это запомнит, наверное. Ну, можно надеяться.

— Она кажется такой молоденькой, а ей столько уже пришлось пережить. В четырнадцать лет я еще ходила в юбочке и белых носочках и не отрывала носа от учебников, а не глаз от мальчиков.

— У нее свои причины. Знаешь, мы скоры на суд, а вдруг для этой девочки любовь — единственный выход, ведь ей так ее не хватало?

— Разве это действительно любовь?..

— По крайней мере, ее иллюзия. Она это делает, потому что самой любви не чувствует. Иногда иллюзия кажется такой реальной, что ее за реальность и принимают. Что в четырнадцать лет, что в тридцать пять, что в семьдесят.

— У тебя в жизни было много иллюзий?

— Слишком много. Но в определенном возрасте ты уже можешь сказать себе: пусть иллюзия, невелика важность.

— И когда же?

— Когда в твоей жизни накопилось слишком много разочарований и слишком часто они подменяли собой очарование жизни. Когда больше ничего не важно, потому что все важное осталось в прошлом.

— И как ты себя там чувствуешь, в своей иллюзии?

— Счастливой. Чего и тебе желаю.

— …

— Давай спускаться? Быстро не получится, у меня колени сдают. А потом мне хотелось бы сходить с тобой в кондитерскую. Они там делают лучшие «Париж-Бресты» в городе.

— Уж больно ты загадочная, сама хоть понимаешь?

— Ну и что? — заявила она, улыбаясь, как всегда, уголком рта.

— А то, что, как тебе известно, у меня от этого ум за разум заходит.

— В один прекрасный день я тебе все объясню.

— Когда?

— Когда буду готова все рассказать, а ты будешь готова выслушать.

— Яснее мне не стало.

— И так слишком ясно…