Пожалуйста, только живи! - Ольга Карпович

– С рукой… – Рита повертела забинтованной ладонью. – Кошка разодрала. Вернее, кот…

– Раненая, значит. – Дядя Коля вдруг перехватил ее руку и принялся разглядывать повязку. – В травмпункт-то ходила? Вижу, вижу. Это хорошо… А знаешь, почему хорошо, Хромова? Потому что, значит, запись у них в журнале имеется про твою рану. Ты не слыхала? Зеленую дачу-то, ну ту, где профессор Бородин летом отдыхает, какая-то шпана обнесла. Следов почти не оставили, поганцы. Но вот ведь удача какая. У кого-то из них рука была пораненная. Он за что-то схватился, в темноте, и там, прям на скатерти, след-то кровавый и остался.

Вот теперь – бежать! – сообразила Рита. Теперь уже все равно.

Она рванулась в сторону. Но дядя Коля, так и не выпустивший ее руки, молниеносно сомкнул пальцы вокруг ее запястья, вцепился прямо-таки бульдожьей хваткой.

– Ты куда же это намылилась, Хромова? Я с тобой, значит, беседую, делюсь, можно сказать, наболевшим. А ты – бежать? Нехорошо, Хромова, нехорошо. Придется тебе за такое неуважение в отделение со мной прокатиться.

Из машины, словно по сигналу, выскочил еще один милиционер, молодой и тощий, и ухватил Риту за вторую руку. Из-за угла показалась Эсфирь Леонидовна, как обычно, в мальчиковых ботинках и старом пальто, похожем на шинель. В руках у нее были пакеты из магазина. Увидев, как Риту заталкивают в милицейский «газик», старуха остановилась, пораженная. Нос ее, кажется, вытянулся еще длиннее, пакет в левой руке накренился, и на тротуар посыпались желтые трубочки макарон. Потом Риту впихнули в машину, дверь за ней с лязгом захлопнулась. Дядя Коля со своим напарником заняли места впереди, и «газик», крякнув, рванулся с места.

Все последующие события слились для Риты в один бесконечный зловонный мучительный день. Она не могла потом вспомнить, сколько раз за это время наступала ночь, сколько раз солнце заглядывало в зарешеченное окошко под потолком. Кажется, она временами проваливалась в сон, иногда что-то ела – хлебала вонючую баланду, разговаривала о чем-то, думала, снова спала…

Соседка по камере, Надюха, наркоманка со стажем, каталась по полу и билась головой о стенку, мучаясь от ломки. Другая – пожилая бомжиха с пропитым лицом бесформенной кучей тряпья сидела у стены, раскачиваясь из стороны в сторону и бормоча что-то про себя – не то молитвы, не то какие-то заклинания. Еще с одной сокамерницей – жилистой теткой без половины зубов в провалившемся рту – Рите пришлось подраться в самый первый день. Та, попавшая в камеру далеко не в первый раз, стремилась установить свой авторитет и поставить на место зарвавшуюся ссыкуху. Рита, поднаторевшая в дворовых боях, ловко двинула надоедливой бабе кулаком в челюсть, и та, матерясь и плюясь кровью, отошла на свое место и больше уже к ней не приставала.

Лежа на койке и глядя в облупленный, в грязных потеках, потолок, Рита думала о том, как лучше описать запах камеры. Помои пополам с дерьмом? Нет, тут еще запах немытых тел, слежавшихся матрасов, мышиной сырости, необъяснимой какой-то тоски… Слова складывались в голове в предложения, в отдельные абзацы. Ей хотелось записать все это где-нибудь, пока не забыла, но ни бумаги, ни карандаша у нее не было.

Несколько раз она беседовала с дядей Колей – не в камере, конечно, в узкой комнате, провонявшей какой-то кислятиной, сидя на привинченном к полу стуле.

– Хромова, вот ты мне скажи, тебе мать свою не жалко? – поводил усами дядя Коля. – Нет, ты подумай, ты же одна у нее, единственная дочь, так сказать. И до чего ты ее доводишь?

– Я – дрянь и эгоистка, – легко согласилась Рита. – С этим разобрались. Давайте по существу.

– Да ты хоть знаешь… – Он почему-то вдруг разволновался, вскочил из-за стола, комкая в потной ладони край синей рубахи. – Ты хоть знаешь, что я с Ленкой в одной школе учился?

– Догадываюсь, – пожала плечами Рита. – В нашем городишке вариантов-то немного.

– Она такая была, такая… – Милиционер защелкал пальцами в поисках подходящего эпитета. Так и не найдя его, досадливо махнул рукой. – Вот ты, Хромова, девка видная, конечно. Может, и покрасивше, чем мать была в твои годы. А только глаза у тебя… одним словом, злые глаза, нехорошие, с гнильцой. А она такая была светлая, чистая…

Рита шумно выдохнула. Абсурд какой-то! Мало того что она заперта здесь – ни помыться, ни поесть нормально, ни побыть наедине с собой, так плюс ко всем мучениям еще и слушать сентиментальные воспоминания козла, который ее сюда засадил?

– Угораздило же ее с твоим отцом спутаться! Всю жизнь ей сломал, ублюдок конченый! Да если бы не он, если б она за меня вышла…

– О да! – издевательски закивала Рита. – С вами она была бы куда счастливее. Особенно если бы узнала, как вы всем отделением вокзальных шлюх без регистрации по кругу пускаете.

Дядя Коля побагровел и хищно надул ноздри:

– Да ты… Да ты хоть подумала, малахольная, что с ней будет, если тебя в колонию упрячут? Как она одна останется, она же как дитя малое! И так слабенькая, хрупкая, как этот… как его… как цветок, вот. Она же не переживет этого.

Рита отвела глаза и судорожно сглотнула. Мать действительно было жалко до чертиков. Стоило лишь подумать о том, как она там одна, мечется по пустой квартире, ничего не понимает. Она ведь верит, что ее драгоценная доченька – луч света в темном царстве. А доченька тем временем ходила обчищать чужую дачу, не удосужившись задуматься, что будет с ее больной матерью, если она попадется.

– А я, значит, должен вот так вот Ленку этим по голове, – продолжал разоряться дядя Коля. – Прийти и сказать: «Прости, Елена, но дочку твою я – того, под статью пойдет». Своими руками, можно сказать, ее добить. Да чтоб оно все провалилось к чертям собачьим.

Рита шмыгнула носом и с силой прикусила губу. Нельзя, нельзя расклеиваться! Если она будет думать о том, как мать там одна, если станет предаваться бессмысленному раскаянию, она просто растечется прямо тут, на полу, беспомощной лужицей. Поэтому, постаравшись придать голосу достаточно суровости, она буркнула:

– Дядь Коль, я не пойму, вы чего конкретно от меня хотели?

– Да пошла ты, – отмахнулся милиционер. – Еще базары с тобой разводить, – вызвал конвой и отправил ее обратно в камеру.

Через несколько дней в камеру поместили цыганку – узколицую черноглазую тетку со сломанным, смотревшим куда-то вбок носом, наряженную в давно не стиранные разноцветные тряпки. Голова ее была повязана платком, из-под которого выбивались свалявшиеся черные пряди.

В первый же день, водя по Ритиной ладони заскорузлыми пальцами с черными обломанными ногтями, цыганка объявила ей, что ждет ее долгая дорога, и где-то там, впереди, богатство и слава. Рита невесело засмеялась:

– А казенный дом в недалеком будущем меня не ждет?

Цыганка покачала головой.

– Нет, не вижу такого. Дело твое чистое, скоро выйдешь отсюда. А вот здесь… Короля твоего вижу, светлоглазого… Ой, непросто ему!