Золотая струна для улитки - Лариса Райт

– У тебя кто-то появился? – Тоня ловко втаскивает свои телеса в сторожку. Марат с интересом наблюдает через окно, как мастера выкладывают по дорожкам цветную майолику. Снег с участка убрали, весна не за горами. Надо успеть до дождей.

– С чего ты взяла? – спрашивает, не оборачиваясь, но удивленно. Бредовые идеи какие-то – он торчит в своей каморке безвылазно и днем, и ночью.

– Ты в город недавно ездил и после этого сам не свой ходишь. Я что, не вижу, что ли?

Вот женщины, все подмечают. Ну, какое ей дело до Марата и его переживаний? Нет, считает своим долгом проявить заботу.

– У тебя вид расстроенный и задумчивый. У мужчин всегда такой вид, когда они с женщиной не в ладу.

«Ошибаешься, Тоня. При чем тут женщины? Я сам с собой не в ладу. Что нужно сделать, чтобы обрести мир и покой? Знаю-знаю: простить. Я уже всех давно простил, только себя не могу. Оттого и жить так паршиво. Нет гармонии, нет счастья. Одна тошнота».

– Тебе кажется.

– Не кажется.

– У меня все в порядке, – Марат нацепляет на лицо хитрую улыбку и оборачивается: – Иди, докажу.

– Здесь, – говорит Тоня через некоторое время, глядя на внушительное доказательство Марата, – у тебя все в порядке, а вот здесь, – показывает на голову, – нет. И не обманывай меня, Марат!

– Не обманывай меня, Марат! – Директор одесской филармонии пристально смотрит на молодого дирижера. – Что значит, ничего не случилось?! Да на тебе лица нет!

– Мне просто нужно уехать на несколько дней. Очень срочно.

– Вот так срочно срываться среди сезона… Нужна очень веская причина, Марат, очень веская. Своим отъездом ты предлагаешь мне выводить к зрителю второго дирижера, и мне необходимо знать, почему я должен это делать!

Молчание.

– Значит, причин пороть горячку нет. Дождешься отпуска и поедешь.

– Есть, Николай Потапыч, поверьте!

– С удовольствием. Какие? Назови хоть одну.

Ну как, как сказать, что Марийка не звонит, не присылает эсэмэски, не подходит к телефону уже больше месяца? Что ее мама говорит, что дочери нет дома, таким грустным голосом, будто хочет добавить что-то еще, но не решается. Марат должен, должен поехать.

– Понимаете, моя невеста…

– Эта черненькая балерина?

– Да. Так вот, она…

– Больна?

– Нет, она…

– Значит, здорова?

– Надеюсь. Наверное…

– То есть никто не умер и не при смерти?

– Нет, но…

– Послушай меня, Марат! Музыкант может не выйти на сцену, когда его ждут зрители, только в одном случае – в смертельном. Либо ты понимаешь это, либо ты не настоящий дирижер. Пожалуйста, езжай. Только можешь не возвращаться. Проблемы твоей личной жизни не должны влиять на успех оркестра. Конечно, все мы люди. И если бы ты сказал, что случилась трагедия, я бы отпустил тебя, не моргнув глазом, но если у тебя проблемы с девушкой, то они могут и подождать, а музыка, Марат, ждать не станет. Она проигрывается мелодиями звук за звуком и утекает вперед. У тебя здоровые амбиции талантливого человека, я это вижу. И думать ты должен не о том, что творится в далеком Бишкеке, а о том, что тебя ждет в Харькове, Донецке и Киеве. Отыграешь гастроли и через два месяца будешь сражаться на любовном фронте. Но для начала тебе нужны другие победы. Так что, уезжаешь или остаешься?

Марат остается. Он не предполагает, что одновременная победа в двух сражениях на каждой из передовых без боя невозможна.

По утрам Марат репетирует, вечером выступает, днем прогуливается. По тихим улочкам в центре Харькова мимо старинных особняков купцов и дворян. От горисполкома по широкой Сумской мимо драматического театра, на сцене которого блистали Сара Бернар, Айседора Дункан, Вера Холодная, к огромной площади Свободы. Говорят, эта площадь гораздо больше московской Красной. Возможно. Когда-нибудь Марат это проверит. А сейчас его мысли в Бишкеке.

После Харькова играют в Донецке. На главной площади бастуют шахтеры, а в местном театре лебедем умирают заезжие балерины. Как там Марийка? Где она? Что с ней? Почему молчит?

Киев встречает колокольным звоном над широкой гладью Днепра, а в душе Марата набатом разливается трепетная радость: «Неделя. Осталась всего неделя».

– Нас приглашают в Москву, Марат. Фестиваль, потом несколько выступлений. В общем и целом, еще месяц проездим.

– Вы же говорили, после Киева я свободен.

– Ты не едешь в Москву?

– Еду.

И еще тридцать дней мучительного неведения.