Шаман - Яна Золотова

Это был несмываемый позор для всей их семьи, который Трэя не могла умолчать: её учили, что все тайное рано или поздно становится явным. Как будто она сама, голодавшая на деле не меньше других, пользовалась своим положением и ела за счет чьей-то жизни.

Утром у дома старосты состоялся короткий суд: даже не суд, а вынесение обвинения. Трэя изгнала свою сестру и её малолетнего ребенка, ради которого та и пошла на подобное, из деревни. И та, держа на руках обессилевшее дитя, единственное оставшееся воспоминание о погибшем муже, молча побрела прочь по занесенной снегом равнине — не имея ни малейших шансов выжить.

На этом всё и закончилось.

Никто не слышал, как рыдала Трэя той ночью, не знал, чего ей стоило это и прежние решения — но какая разница, если загублены жизни? Как она проклинала своего отца за то, что оставил её на своем месте, за то что вообще дал ей жизнь. Когда-то очень, очень давно, в невозвратной беспечной юности, Трэя мечтала не сидеть над книгами по указке родителей, а вместе с сестрой ходить на гулянья, надевать красивые платья и привлекать восторженные взгляды парней. Она завидовала младшей тогда, завидовала даже сейчас: у неё всё было, пусть недолго, пусть потеряно… Вместо ответственности за чужие жизни — широкая свадьба, любимый муж, свой ребенок. Вместо ненависти окружающих — сострадание и понимание. Вместо тяжелой жизни впереди и бесконечных угрызений совести — вечный покой рядом с семьей.

Хотя в последнем Трэя ошибалась.

Изгнание женщины с ребенком послужило последней каплей для других матерей деревни. Не всех своих детей они могли спасти, и с каждым ушедшим отчаянье и ненависть в них росли. А каждый муж, как известно, рано или поздно поддается разговорам жены. Очень скоро случилось то, чего так долго боялась Трэя: мужчины, с которыми ей было не сладить, из-за которых всё и началось, сплотились против неё. И одинокую дочь старосты некому было защитить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Её убили нелепо, не рассчитали сил, когда посреди ночи ворвались в дом — словно, не застань они Трэю врасплох, она могла бы сопротивляться. Но нет, сильная духом дочь старосты оказалась такой же хрупкой, как любая женщина — и ей хватило пары ударов, чтобы покинуть этот мир. Никто не рискнул заступить на её место: амбар был в первый же час разворован, и самые сильные получили еды сполна, а одинокие старики, в которых еще теплилась жизнь, остались и вовсе без пищи.

Но многие жили хорошо — какое-то время. А потом внезапно запасы иссякли, и как уже не берегли их, как не пытались есть меньше — это уже не спасло. Мужчины вновь стали на проверенный путь силы — и отобрали еду у тех, кто не мог сопротивляться или не успел схватиться за оружие. И опять семьи были сыты, пока кто-то умирал или уже был убит.

К весне из всей деревни осталось всего три семьи, но сажать было уже нечего. Да и некому: куча детей, неспособных даже идти за плугом, двое из трёх женщин на сносях, одна больна, и трое мужчин — слишком мало, чтобы вырастить урожай, до которого еще надо было дожить.

Дух Трэи остался в этом мире, мучимый раскаянием и чувством вины. Раз за разом она пыталась понять, как следовало поступить, чтобы избежать трагедии, чтобы все остались живы — и не находила ответа. И Артур, когда отыскал её, вначале принял за сумасшедшую, а после, поместив большую часть груза Трэи в шкатулку, избавив от постоянной боли — за учёную придворную даму. Но нет, Трэя просто оказалась умной и практичной, она быстро училась, приспосабливалась к новой эпохе и вела себя достойно и сдержанно. Что и говорить, она стала любимым призраком Артура, своеобразным советником, сопровождала его почти всегда и везде.

Не такая навязчивая и озабоченная, как Лита; не такая отчаянная и прямолинейная, как Жанна — но рассудительная и тактичная, недолюбливавшая всех мужчин, кроме него, близкая и наблюдательная — а потому наиболее опасная.

Жаль, очень жаль, если придётся возвращать Трэю к её ужасному прошлому.