Открытки падали с неба - Лина Соле

Было уже за полночь, мы сидели в гостиной на мягком сиреневом диване, пили свежий холодный лимонад, который Инна приготовила из лаймов, лимонов и мяты. Мы говорили, казалось, обо всем. Инна рассказала про свою семью, в основном про брата, с которым долго не общалась: после школы он переехал учиться в Питер, стал там довольно известным художником. Между ними была большая разница в возрасте – 10 лет, поэтому никогда не было общих интересов. Лишь после того, как Лёша узнал о болезни Инны, он начал чаще приезжать в Нижний, чтобы навестить ее и маму с отчимом, отцом Инны. С тех пор они часто переписывались, болтали по Скайпу, делились последними новостями, в особенности про здоровье Инны. Брат даже месяц жил с Инной в Москве, пока она проходила обследование и лечение там.

– Это – его творение, – Инна повернулась и указала на розовую картину с камнем в тонкой золотой раме. Вблизи она выглядела завораживающе. Затем перевела жест на голубую картину. – А эту мы вместе писали, когда он приезжал прошлым летом. Представляешь, забрали у мамы старые Лешины мольберты, кисти, купили огромный холст и устроились прямо на берегу озера, вдохновляясь видами.

Мне было интересно узнавать о жизни Инны, о ее интересах и семье, она вскользь касалась темы болезни, но я не настаивал на подробностях – если захочет, то скажет сама.

Я тоже делился с ней деталями своей жизни, рассказал о дяде Славе, на похоронах которого ей завтра предстояло присутствовать. Странным казалось то, что я, скорее, не вспоминал далекое детство, описывая его, а пересказывал сон, который проявлялся все четче с каждым словом, ведя по сюжетной линии к детской площадке, построенной дядей Славой.

– Дядя Слава смастерил детскую площадку, когда мы были совсем малышами, она находилась на окраине, около леса, мы практически выросли там – качели, горка, турники, что еще было нужно сельской детворе? – я так погрузился в ностальгию, что решился немного приоткрыть Инне свой мистический сон. – Ты просила рассказать, как снилась мне. Мне снилось, что мы с тобой были как раз на этой площадке, ты сидела на качелях, а я качал тебя. А через день я узнал, что дядя Слава умер. Такое вот печальное совпадение.

– Когда это было? – Инна заметно напряглась и смотрела настороженно. Я смутился и начал вспоминать:

– Сразу после нашего свидания в кофейне, – и уточнил, – во вторник.

Инна уставилась на что-то, глядя мимо меня и думая о чем-то своем. Ее легкость и смешливость словно улетучилась, она выглядела уставшей. Я напугался:

– Инна, все в порядке?

Она вернулась ко мне из своих мыслей и нежно улыбнулась, положив голову на спинку дивана.

– Все хорошо, – она взглянула мне в глаза и добавила, – пойдем спать?

Я кивнул, не зная, что ответить. Сидел бы на моем месте Лёня, он бы бодро закинул девушку на плечо и, смеясь и щекоча ее, понес бы в спальню, чтобы вытворять самые изворотливые позы Камасутры. А на следующий день бы мне все уши об этом прожужжал. Я же не решался на подобные действия, во-первых, потому что я не был Лёней, а был скромным и застенчивым Даней, особенно в общении с девушками, во-вторых, я не хотел разрушать хрупкое доверие, которое установилось между мной и Инной, и, в-третьих, я не был уверен, позовет ли Инна меня с собой в спальню или предложит остаться спать на диване. Честно говоря, я был бы рад даже последнему варианту, лишь бы быть рядом с ней, хотя он был менее предпочтительным.

Инна встала с дивана, потянулась и с сонной улыбкой на лице подала мне руку, которую я с нескрываемой радостью и облегчением взял и поднялся. Инна сказала мне пройти пока в спальню, добавив, что она будет через минуту.

– Давай я помогу убрать все? – предложил я, видя на столе наши тарелки, бокалы и пустой графин с яркими половинками выжатых лимонов и лаймов.

– Не беспокойся, я загружу посудомойку, выпью таблетки и приду. Иди, – она ласково подтолкнула меня в сторону белой двери, а сама прошла на кухню, захватив бокалы с журнального столика.

Я зашел в спальню и принялся рассматривать фотографии, висевшие на стене, не веря до конца в реальность происходящего. Фотографии были разных лет – и детские черно-белые, и совсем недавние, где Инна уже с коротким ершиком волос в обнимку с высоким брюнетом в очках. Я отогнал от себя непрошеную ревность, в конечном итоге – кто сейчас находился в ее спальне? На детских фотографиях она выглядела очень артистичной: на типичном семейном снимке были изображены ее мама, отец, такой же рыжий и кудрявый, как Инна, и высокий светловолосый подросток – очевидно, брат Лёша. Все стояли ровно, смотря в камеру, и только маленькая девочка Инна замерла в каком-то неведомом танце, закинув руки вверх и завороженно глядя в сторону. Рядом висело много фотографий тех времен, Инне на них было не больше 5-6 лет. И везде она делала что-то необычное: то пела в расческу, а мама рядом аплодировала, то стояла на одной ноге, балансируя на стуле. Я обошел кровать, на другой стороне были в основном более современные фотографии: семейный ужин – повзрослевшая Инна, ее мама и папа, видимо, брат уже уехал в Питер; Инна в компании молодых ребят играет в настольную игру. Очкастого брюнета я тоже нашел в кругу друзей. Я прошел к столу у окна, за которым таинственно блестело озеро, на столе стояло единственное фото в белой раме, такое же, как на открытке.

Я не слышал, как Инна вошла, она стояла, прислонившись к дверному косяку, и смотрела на меня. Не знаю, сколько она так простояла, следя за моими передвижениями.

– Здесь так много твоих фотографий, целая жизнь, – я неловко прокомментировал увиденное, но Инна не смутилась.

– Да, я люблю эти фото, в них так много радости. Они каждый день напоминают мне, ради чего я живу, – она грустно обвела взглядом стену с фоторамками. Я знал, о чем она думает: «Я живу и буду бороться ради этих людей, я люблю их».