Попаданка для конунга - Хелен Гуда

— Если таковой найдётся, пошли его ко мне. Я заплачу выкуп, — предложил Эйрик, и в его глазах мелькнула скупая алчность. — Или, может, ты сам глаз на неё положил?

— Забываешься, ярл, — холодно отрезал я, и слова его задели меня глубже, чем следовало. Мы с матушкой говорили о спасённой, и она предполагала, что девушка могла быть не простой работницей, а той, кого зовут ночью согреть ложе. Но зачем бежать от сытой жизни? А ещё она могла быть шпионкой, подосланной конунгом враждебного клана. Или же просто взбалмошной дочерью знатного мужа, возомнившей себя валькирией. Догадок было много, но ни одна не находила подтверждения. Память к девушке не возвращалась, а время шло. Но отдать её Эйрику я не мог. И, чего уж греха таить, не хотел.

— А что, коль полюбил я её? — крикнул ярл мне вслед, когда я уже повернулся к выходу.

— А она тебя? — внутри всё сжалось, а затем разлилось едкой горечью по жилам. Чувство странное и неприятное. Можно было бы счесть его ревностью, но с чего бы? — Вернусь — обсудим. Позовём девушку. Если пойдёт с тобой добровольно, не стану удерживать.

Эти слова дались мне нелегко, но я прежде всего конунг и должен думать о благе своих людей. В голове же назойливой мухой крутилась мысль, что не мешало бы подумать и о себе, но я отогнал её прочь.

Именно эти думы блуждали у меня в голове, когда я вошёл в покой, где лежал раненый.

— Торвальд, — голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал. Воин вздрогнул и медленно перевёл на меня взгляд, в котором ещё плескались остатки болезни. — Говори. Как оказался на берегу реки? Где твой ярл Хроальд?

Торвальд сглотнул, и лицо его исказила гримаса слабости и боли. Заговорил он тихо, с хрипотцой, выцеживая слова, словно через силу.

— Мы… отправились в последний набег перед зимовьем. Всё шло как обычно, но не прошли мы и половины пути, как нагнал нас гонец из селения. Весть принёс дурную: на деревню готовится набег.

— Откуда гонец узнал? — весь подобравшись, спросил я. Мирный договор с конунгом соседних земель был скреплён не так давно, и я рассчитывал на его нерушимость.

— Моя… одна… девушка из деревни пошла в лес по коренья да травы, — еле слышно прохрипел мужчина. — Подслушала разговор воинов, что обсуждали нападение.

— Не могла ли она ошибиться? — я мысленно представлял расположение селения ярла Хроальда. — Чтоб добраться до ваших земель, нужно пройти вглубь моих владений. Сделать это незамеченным людям Хронка было бы нелегко.

— А с чего ты взял, что это были люди Хронка? — усмехнулся Торвальд с горечью.

— Чьи же? — я навис над ложем. — Говори!

— Не ведаю… — голос воина стал совсем слабым. Он побледнел ещё больше, и было видно: держится из последних сил.

— Харальд, — голос матушки заставил меня отступить на шаг. — Он слишком слаб. Силы на исходе.

— Понимаю, матушка, но весть эта — как острый нож у горла, — повернулся я к ней. — Если конунг Хронк нарушил клятву и точит зуб на мои земли, я должен быть готов в любой миг встать в круг щитов.

— Умрёт он сейчас — ничего ты не узнаешь, — холодно напомнила она, кивнув на бледное лицо Торвальда.

— Ладно. Вернусь завтра и продолжим беседу, — направился я к выходу. — Кто его выхаживал? Ингрид?

— Нет, — матушка прищурилась, и её взгляд стал пристальным, изучающим. Я знал этот взгляд, он редко сулил что-то доброе. — Та безымянная, что тобой спасена. Она тут была.

— Что? — резко обернулся я. — Где она теперь?

— Отослала я её в её покои, чтобы ушей лишних не было, — ответила родительница.

— Девушка… что здесь была… — вдруг прошептал Торвальд, и мы оба обернулись к нему. — Я… знаю её.

— Что? — я в два шага очутился у постели. — Откуда? Назови имя!

Воин судорожно сглотнул, губы его задрожали.

— Зовут ее… Зовут её… Гертруда.

И, выдохнув это, он откинулся на подушки, сознание покинуло его.

Я вырвался из покоев, как из западни, и тяжелая дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась за моей спиной. Прохлада длинных коридоров не умерила жар, пульсирующий в висках. Гертруда. Имя жгло сознание, как клеймо.

— Харальд! — голос матери догнал меня прежде, чем я успел сделать и десяток шагов. Оглянувшись, я увидел, как она, не снижая хода, бросила через плечо стоявшей у дверей лекарке: — Ингрид! К нему! Он вновь отключился. Не дай ему уйти к предкам.

Женщина метнулась обратно в покой, а Хельга, подобрав складки платья, нагнала меня. Лицо её было серьёзно, глаза, как два острых шипа, впились в меня.

— Куда так стремительно, сын мой? — спросила она, ровно дыша, будто и не шла быстрым шагом. — На совет? К страже?

— Нет, — выдохнул я, не сбавляя ходу. Она шла рядом, и я чувствовал её взгляд на своем профиле. — Я иду к ней. К девушке. К Гертруде.

— И что же ты скажешь ей? — вопрос был прямым, как удар копья. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Скажу её имя, — прозвучало почти как вызов. — Гертруда. Тот воин… Торвальд, он узнал её.

Хельга схватила меня за рукав, заставив замедлить шаг. Её пальцы были цепки, как когти хищной птицы.

— И ты полагаешь, одно лишь имя, брошенное как кость псу, вернёт ей память? Что изменится, Харальд?

— Не знаю, — честно ответил я, пытаясь вырвать рукав, но она не отпускала. — Но если я не брошу эту кость, то никогда не узнаю, принесёт ли она плоды. Она должна узнать. Это её право.

— Право? — мать усмехнулась, но в усмешке не было насмешки, лишь глубокая, прожитая годами усталость. — Ты говоришь о правах той, чей статус не ясен. Рабыня? Заговорщица? Дочь врага? Имя может открыть ящик, из которого вырвутся духи, коих не заткнёшь обратно.

— И тем не менее я должен это сделать.

Я остановился и, наконец, встретился с ней взглядом. В её глазах я читал тревогу, но и твёрдое понимание: отговорить меня она не сможет.

Хельга тяжело вздохнула, разжала пальцы и поправила складки на моём плече, жест неожиданно мягкий.

— Тогда я иду с тобой.

— Матушка, это не…

— Тише, — она перебила меня, и в голосе вновь зазвучала сталь. — Если память к ней вернётся — и только боги знают, что она принесёт с собой: слёзы, ярость или холодный расчёт, — тебе понадобится не только меч у бедра, но и мудрый совет подле. К тому же, — она тронула амулет Фрейи у своей груди, — женщине порой легче говорить с женщиной.