Попаданка для конунга - Хелен Гуда

Я не пошел, а понесся. Пол под ногами сливался в серую полосу, гнев был топливом, а в ушах стоял гул. Меня не остановили ни стражи у дверей зала, ни два его личных берсерка, заслонившие было проход в покои, отведенные ярлу. Взгляд, полный дикой ярости, заставил их расступиться — они узнали в моих глазах конунга, готового на всё.

Я ворвался без стука. Эйрик сидел у стола, медленно доедая кусок оленины. Он поднял глаза, и на его лице не промелькнуло ни удивления, ни тревоги. Лишь привычная, чуть надменная усмешка тронула губы.

— Конунг Харальд, — протянул он, откладывая нож. — Не ожидал столь стремительного визита. Что случилось? Неужто вы передумали и решили отдать мне девку и так спешите сообщить об этом?

— Где она? Где Гертруда? — я перебил его, и слова вырвались хрипло. Я встал напротив, упираясь ладонями в край стола, нависая над ним.

— Кто? — брови Эйрика поползли вверх с наигранным недоумением.

— Девушка. Та, которую я спас. Она исчезла из своих покоев. Твоих рук дело, Эйрик? Ты просил её у меня. Где ты её прячешь?

Ярл медленно откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. Его спокойствие било по нервам сильнее любой брани.

— Прячу? — он рассмеялся коротко и сухо. — Конунг, ты ошибаешься. Сегодня я попросил — да, просил, не требуя, — отдать мне эту… диковинку. Ты отказал. Я принял твоё решение, как подобает гостю и союзнику. Я не видел ее со дня пира. Более того, — он наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул холодный огонь, — я даже имени её не знал. Гертруда, говоришь? Интересно.

Он говорил так убедительно, с такой спокойной уверенностью, что мой гнев начал буксовать, натыкаясь на стену его невозмутимости. Улик не было. Никто не видел, чтобы он подходил к её покоям. Да и как он мог вывести её, если все ворота на замке, а стража бдит?

— Ты клянешься? — выдохнул я, чувствуя, как почва под аргументами уходит.

— Клянусь своей честью и мечом, — Эйрик положил руку на эфес своего клинка. Жест был торжественным и, черт возьми, искренним. — Я не причастен к её исчезновению, Харальд. Более того, мне обидно, что конунг, чей хлеб я ем, заподозрил меня в таком низком деле, как похищение женщины из-под его крыши.

Он встал, выпрямился во весь свой немалый рост. Его лицо стало холодным и официальным.

— Я думаю, мне не стоит более задерживаться в твоём доме, где гостя встречают подобными обвинениями. С рассветом я покидаю твои земли. Мои люди уже готовятся.

Это был удар ниже пояса. Он превращался из подозреваемого в оскорбленную сторону. Удерживать его силой я не мог. Это грозило бы войной.

Я сжал кулаки так, что кости затрещали. Воздух между нами наэлектризовался ненавистью и недоверием.

— Я не могу тебя задерживать, Эйрик, — сквозь зубы проговорил я. — Дороги свободны. Но если я узнаю, что ты лгал… ни одно ущелье в горах не укроет тебя от моего гнева.

— Я не лгу, — парировал он, не моргнув глазом. — А теперь, если позволишь, мне нужно отдать распоряжения.

Это было откровенное указание на дверь в моем же собственном доме. Я развернулся и вышел, чувствуя на спине его тяжелый колющий взгляд. Я проиграл этот раунд.

Я не пошел в свои покои. Я пошел к матери. Её мудрость сейчас была нужна мне как воздух. Я застал её перед очагом. Она пряла, смотря на огонь. Шерсть в её руках была белой и мягкой, резко контрастируя с мраком в моей душе.

— Матушка, — начал я, скинув плащ на лавку, — я говорил с Эйриком.

Она не оторвалась от веретена, лишь кивнула, давая мне продолжать. И я выложил всё: свой гнев, свои обвинения, его ледяное отрицание и заявленное решение уехать.

Хельга выслушала, не перебивая. Ритмичное жужжание веретена было единственным звуком, пока я говорил. Когда я умолк, она отложила работу в сторону и подняла на меня глаза.

— Он клялся? — спросила она тихо.

— Клялся честью и мечом.

— И ты поверил?

— Нет, — признался я. — Но я не могу не поверить. Нет ни одной зацепки. Ни одной. Она растворилась, как дым. А он… он уезжает, прикрывшись оскорбленной честью.

Хельга задумалась, её взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены светлицы.

— Значит, он либо гениальный лжец, либо говорит правду, — наконец произнесла она. — И то и другое плохо. Если лжет — он опасный и умный враг, который уже сделал свой ход. Если говорит правду… то девушка исчезла сама. И причина этому не Эйрик.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то же самое тягостное предчувствие, что сковало и моё сердце.

— Так куда же она делась, матушка? — спросил я, и в голосе моем снова прозвучала беспомощность, которую я ненавидел.

— Не знаю, сын мой, — ответила Хельга, и её голос был печален. — Но теперь я боюсь не искры, о которой говорила. Я боюсь того, что эта искра уже превратилась в пламя… и это пламя поглотит тебя, сын мой.

— О чем ты говоришь, матушка? — я нахмурился.

— Я говорю о том, что ты чувствуешь к этой девушке. О том, по какой причине ты сейчас не провожаешь обиженного ярла, а думаешь о девушке, о которой ты знаешь только лишь имя.

— Но, матушка…

— Ответь, ты любишь ее? — вопрос родительницы застал меня врасплох. Я не знал, что сказать, но она, кажется, и не ждала ответа, зная его и без моих слов.

Глава 8

Мир вернулся не целиком, а обрывками, как возвращаются к берегу после того, как тебя протащили по дну. Сначала тело ощутило качку, тряску, ритмичную и проникающую в кости. Казалось, будто я лежу в люльке, которую кто-то неистово раскачивает на бушующих волнах. Потом запахи прорвались сквозь пелену беспамятства — едкий терпкий дух конского пота, немытого тела и… овса. Горьковатая овсяная пыль щекотала ноздри, смешиваясь со сладковатой затхлостью заплесневелой ткани. Сквозь толстый слой ваты, в которую было завернуто моё сознание, просачивались голоса.

— …посреди мешков. Никто не полезет досматривать телегу ярла с фуражом для коней… Будет спать до самой границы…

— А коли проснётся?

— Не проснётся. Зелье крепкое. А коли замычит… знаешь, что делать.

Голоса были мужские, низкие, бесцветные — привыкшие к повиновению и грязным делам. Я попыталась пошевелить тяжёлым ватным языком, издать хоть звук — стон, предупреждение, мольбу. Из горла вырвалось лишь хриплое бессмысленное бульканье, которое тут же раздавила в затылке острая ослепляющая боль. Не удар, а скорее