Клянусь, что исполню... - Хилари Норман

– Не знаю.

– Сомневаюсь.

Оливия поймала себя на том, что непрерывно перебирает в уме симптомы, предсказанные Дресслером шесть – или уже семь? – дней назад. Ей казалось, что Энни прошла уже через все, что он упоминал. Но, похоже, можно ожидать многого другого.

– Доктор, скажите мне еще раз. Энни необязательно должна пройти через все, о чем вы говорили?

– Конечно, нет. – Голос Дресслера звучал устало. – И если вы не возражаете, называйте меня Джанни.

– Хорошо, – согласилась Оливия. – У вас усталый вид, Джанни.

– У вас не лучше.

– Как вы думаете, не поспать ли нам хотя бы чуть-чуть?

Дресслер посмотрел на свои часы.

– Я сказал бы, что это хорошая мысль. С Энни сейчас Джим и Мартина. – Помолчав, он добавил: – Ему тоже надо бы отдохнуть.

Оливия слабо улыбнулась.

– Он очень хороший человек, – заметил Дресслер. – Он умен и общителен и в то же время прекрасно чувствует, когда надо промолчать. – Он испытующе взглянул на Оливию. – Между вами что-то есть?

– Между мной и Джимом? – удивленно переспросила Оливия. – Конечно, нет.

Дресслер пожал плечами:

– Мне кажется, между вами существует удивительная близость.

– Начнем с того, что он женат.

– Хотя и не особенно счастлив в браке, не так ли? – усмехнулся Дресслер.

– Может быть, и так. Но он любит Кэри. Дресслер был отчасти прав. Она всегда, еще со школы, находила Джима очень привлекательным. Но Джим полюбил Кэри. У самой Оливии не было недостатка в мужском обществе. Но даже если бы Джим был свободен, она, пожалуй, побоялась бы переводить отношения с ним в другое русло. Оливия слишком ценила дружбу, которая их связывала.

– Как вы думаете, мы поступаем правильно? – спросила она Дресслера, возвращаясь к более насущным проблемам. Ее захлестнула волна усталости и новых сомнений. – Я имею в виду… И вы, и Диана говорите, что это неидеальный способ…

– Это поганый способ, – угрюмо ответил Дресслер. – Но ничего другого нам не оставалось.

– Что меня действительно тревожит… – Оливия умолкла.

– Да?

Оливия посмотрела ему в глаза:

– Что будет, когда Эдвард узнает? Наверняка он когда-нибудь узнает. Они очень близки друг другу. По крайней мере, мне так казалось.

– Вы боитесь, что он не сможет ей простить? – догадался Дресслер.

– Конечно. – Оливия встряхнула головой. – Если бы я была замужем и узнала бы, что мой муж настолько не доверяет мне, я, наверное, не смогла бы простить. Во всяком случае, никогда не смогла бы забыть.

– Вы не муж Энни, – возразил Дресслер. – Вы другой человек.

Оливия с любопытством взглянула на него:

– А вы? Если бы речь шла о вашей жене?

– Я не женат.

– Но если бы были женаты.

– Не могу сказать наверняка. – После паузы Дресслер продолжал: – Я разбираюсь в этой проблеме, поэтому мне легче относиться к этому с пониманием. И все же мне трудно было бы пережить нечто подобное.

– А ведь вы врач. – У Оливии больно сжалось сердце. – А Эдвард просто мужчина.

– И вдобавок англичанин, – добавил Дресслер.

Все они предпочли бы, чтобы на этом и закончились их беды, но в половине десятого вечера у Энни начались конвульсии. Они сидели в гостиной и смотрели новости Си-эн-эн – Энни с ногами на диване, Руфь и Джим – на другом, Дресслер в кресле поближе к Энни и Оливия на ковре. Энни прикладывала лед к щеке. Потом она пожаловалась на холод, и Руфь прикрыла ее одеялом. В комнате царила атмосфера относительного спокойствия. Все, даже Дресслер, ощущали нечто вроде прилива оптимизма.

– Мне так жарко, – вдруг прозвучал голос Энни. Она сбросила с себя одеяло.

Руфь приподнялась на диване, но Дресслер жестом остановил ее.

– Энни, вы в порядке? – спросил он спокойным, непринужденным тоном, не вставая с места.

– Нет. – Голос у нее был капризный, как у больного ребенка.

– Что случилось? – ласкою обратилась к ней Оливия. Она тоже старалась говорить как можно спокойнее, хотя по спине у нее побежали мурашки.

– Хочешь, я принесу воды? – почти одновременно с Оливией спросил Джим.

Все дальнейшее произошло очень быстро. Энни коротко, пронзительно вскрикнула, а потом скатилась с дивана на пол, извиваясь и дергаясь. Джим и Оливия в тревоге вскочили на ноги, но Руфь и Дресслер уже были рядом с Энни.

– Спокойно, – сказал Дресслер, – без паники.

Кроме растерянности, головокружения и легкой головной боли, приступ не оставил никаких следов. Но меньше чем три часа спустя он повторился в спальне – такой же короткий и внешне довольно безобидный, но, когда Дресслер вышел из спальни поговорить с Оливией и Джимом, лицо его было мрачнее тучи.

– Я обеспокоен ее состоянием.

– Почему? Что происходит? – спросила Оливия.

– Два приступа за такое короткое время. Мне это не нравится.

– Но вы же говорили, что у нее могут быть конвульсии, так в чем дело? – удивился Джим.

– Да, говорил, – согласился Дресслер и, как будто размышляя, добавил: – Конечно, оба приступа были непродолжительными. – Потом вдруг он умолк и спустя некоторое время объявил: – Я решил перевести Энни в свою клинику.

– Этого нельзя делать, – испугалась Оливия. – Она не хочет.

В глазах Дресслера читалась твердая решимость.

– Если у нее произойдет более продолжительный приступ, ей понадобится специализированная экстренная помощь. Иначе не исключен летальный исход.

– Черт, – выругался Джим сквозь стиснутые зубы. Он вопросительно взглянул на Оливию.

Оливия подумала, что Энни больше всего боялась именно этого – она попадет в клинику, Эдвард узнает, она потеряет его доверие, его любовь. Потеряет его самого и детей. Оливия взглянула на Джанни Дресслера, и в голове у нее как набат прозвучали его последние слова: «Не исключен летальный исход».

– Так чего же мы ждем? – проговорила она.