Война Поппи - Лорен П. Ловелл

— Ну, она может продолжать поиски.

— Я видела, как ты целовал ее на прошлой неделе, — жар заливает мои щеки. — Она хорошенькая.

— Она пойдет, — он садится рядом со мной и толкает меня. — Не будем ревновать, не так ли, Оппи?

— Чему завидовать? И перестань меня так называть.

— Тому, что я целую ее.

— Мне все равно, кого ты целуешь.

— Все равно?

— Да, — говорю я, вздыхая. — У тебя во рту может быть гонорея или еще что-то в этом роде.

Брэндон смеется, и я ненавижу и люблю его одновременно. Все в нем заставляет меня хотеть его. Это раздражает. Он щипает меня за бок, и я дергаюсь, хихикая.

— Мой маленький опоссум ревнует.

— Заткнулся бы ты? — я поворачиваюсь к нему лицом, и он так близко ко мне, что чувствую его дыхание с примесью виски и сигарет. Я закрываю глаза, вдыхая его и притворяясь, что могу поцеловать его, если захочу.

— Я бы тоже поцеловал тебя, если бы ты позволила мне… — произносит он, и у меня сжимается сердце.

В темноте я едва могу разглядеть слабую улыбку на его губах и мерцание его зеленых глаз. Мое сердце стучит в груди, и я сглатываю. Следующее, что я помню, это пальцы Брэндона, скользящие по моим волосам за ухом, и его губы едва касаются моих. Прилив жара заполняет меня, прежде чем я успеваю пошевелиться, и его губы накрываю мои. Мягкие, теплые и нежные. Он прижимается своими губами к моим, а его рука обхватывает мой затылок, и кончик его языка касается моего.

И в этот момент он со вздохом отстраняется.

— Бля… — он, спотыкаясь, поднимается на ноги, проводя рукой по волосам и отступая назад.

— Что я….

— Я не могу. Просто не могу сделать это с тобой.

Мои ноздри раздуваются, челюсти напрягаются, и меня охватывает гнев.

— Я не просила тебя об этом.

Но Брэндон уже прошел половину лужайки, возвращаясь к дому. Брэндон О'Кифф был моей первой любовью, моим первым поцелуем и первым парнем, разбившим мне сердце.

Глава 16

Брэндон

“Demons” — Imagine Dragons

Какого хера со мной не так? Поппи? Из всех людей. Я просто потерял контроль. Мой разум был поглощен гребаными воспоминаниями о войне, и тогда… появилась она, как чертово видение. На секунду все, чего мне хотелось, — это утонуть в ее теплоте, вспомнить, каково это — погрузиться в сияние, которое от нее исходит. Она так красива и хороша, и, черт. Она принадлежит Коннору. Всегда была и будет. Коннора.

Не стоило ее целовать, но мне понравилось. Она сделала так, чтобы все это исчезло: ненависть и гнев, и борьба в моей голове. В ту секунду, когда мои губы коснулись ее губ, не существовало ничего, кроме тишины, а мой мозг не смог заткнуться после того, как взорвалась бомба. Тот единственный поцелуй стал миром посреди войны, и это меня пугает. Чувство вины пожирает меня, разъедая желудок, пока я не начинаю чувствовать себя физически больным. Я сделал много плохого в своей жизни, но вдова моего лучшего друга… это дерьмо обеспечит мне особое место во внутреннем кругу ада.

* * *

Я протискиваюсь сквозь толпу зрителей, все внимание которых направлено на бой Киана. Люди поворачиваются, бросают на меня недовольные взгляды, а затем понимают, кто я такой, и тогда они уже не могут убраться с моего пути побыстрее. В дальней стороне подвала есть пожарный выход. Я распахиваю дверь и взбираюсь по короткой лестнице, ведущей в переулок позади паба. Снаружи воздух холодный, и я делаю глубокий вдох, чтобы прояснить разум.

Искра света попадает в поле моего зрения. Сквозь тень я наблюдаю, как в тени Финн, прислонившись к стене переулка, закрывает ладонью пламя зажигалки. Не говоря ни слова, он протягивает мне пачку сигарет. Я беру одну сигарету, и он подносит к ней зажигалку. Густой дым задерживается в моих легких, и я медленно выдыхаю его, позволяя ему скользить мимо моих губ.

— Ты сбиваешься, — тихо говорит Финн

Я вздыхаю и присоединяюсь к нему, вставая у стены. Когда он на ринге, то дерется как животное, но вне ринга он похож на призрака. Держится всегда позади. Тот, о ком ты быстро забываешь, но он все слышит и видит. Он не говорит много, но когда он это делает, все его слушают, и для меня его присутствие — это комфортная тишина.

— Просто выдалась пара трудных недель, — я снова делаю затяжку.

Он пожимает плечами, бросает сигарету на землю и наступает на нее.

— Будь осторожен, друг. Если ты начнешь гореть, стоя слишком близко к ней, она обожжется.

Я киваю.

Я знаю. Я знаю все это слишком хорошо. Он уходит, закрывая за собой дверь. У него есть эта привычка погрузить человека в какую-то мысль, а потом уйти, оставляя в размышлениях. Я снова и снова вспоминаю обиженное выражение лица Поппи. И это не первый раз, когда я так смотрю на ее лицо. Я чертов придурок.

* * *

Идет дождь. С карниза струится вода, а я задерживаюсь у двери с ключом в руке. Всю дорогу домой я пытался придумать, что ей сказать, но ни хрена не смог. Я вдыхаю, вставляю ключ в замочную скважину и готовлюсь. Но когда я открываю дверь, меня встречает тьма.

— Посс? — Ответа нет. Ее здесь нет.

Я включаю свет, иду прямо на кухню и беру бутылку виски. Я замираю, глядя на золотисто-коричневую жидкость, и на мгновение чувствую вину — вину за то, что я не лучше этого. Но я просто не такой, как она думает обо мне, и нет смысла притворяться, что это не так. Я открываю крышку и прижимаю бутылку к губам, справляясь с третью бутылки за несколько глотков. Оцепенение, бесчувствие… это то, за чем я постоянно гоняюсь, и Поппи — она делает все вокруг ярким и блестящим. А я не хочу этого. Так что я продолжаю пить.

К тому времени, когда замок на входной двери щелкает, я уже на три четверти прикончил бутылку. Дождь стучит в окна, и грохочет гром, будто весь мир злится на меня.

Поппи входит в комнату, ее длинные каштановые волосы намокли и свисают на лицо. На ней нет ни одной сухой нитки. Она