Спаси меня, мой талисман! - Наталья Шатрова

Наконец-то кончилась зима: ветреная, слякотная, сырая, нудная и противная.

Весну Недвига ждала с нетерпением, будто только она могла смыть весь испытанный ужас и боль от смерти жены Баяна, вернуть жажду жизни и надежду на счастье. И вот наконец весна пришла, запестрела яркими цветами и сочной высокой зеленью.

Не только люди возрадовались теплу и солнцу, но и отощавший за зиму скот и табуны лошадей стали без боязни гулять по балкам и оврагам. А дичи сколько в степь прилетело: куропатки, стрепеты, дрофы, дикие утки! Печенегам раздолье в это время – и птицы, и рыбы, и сайгаки так и просятся сами в руки.

Все бы хорошо, но жизнь Недвиги стала безрадостной. Вождь выполнил свое обещание, превратив ее в рабыню. Правда, ноги женам мыть не заставил, но работой загрузил наравне со всеми рабами. Кутай постоянно давал понять, что она никто и не смеет претендовать ни на какие блага. Недвига и не роптала, выполняя свои обязанности смиренно, и даже рада была, что вождь не требует от нее ночных утех, потому что теперь постоянно думала о Баяне.

Одно то, что он хотел купить ее, поднимало ее в собственных глазах и заживляло сердечную рану лучше всякого чудодейственного зелья.

Впрочем, оба они старались реже попадаться друг другу на глаза. Вождь, казалось, постоянно наблюдал за своей рабыней, выискивая в ее поведении какой-нибудь огрех, чтобы тут же вменить ей это в вину, и она очень осторожничала.

Не только Недвига вела себя благоразумно, Тенгиза тоже притихла и больше не домогалась так нагло Баяна, как бывало раньше. Но приближение весны никто не отменял. Она чувствовалась постоянно, повсюду и невольно, вместе с радостным щебетом птиц, наводила на мысли о возрождении жизни, о весенней благодати, хотелось забыть все плохое и думать только о любви.

После смерти жены Баяна женщины из семьи Кутая как-то приуныли, разговаривали мало. Тенгиза вообще почти ни с кем не общалась, все больше проводила время за станом, в основном у реки. В такие часы все радовались ее отсутствию, мирно и спокойно занимаясь делами. Было в Тенгизе что-то колдовское, пугающее простых женщин. Иногда так взглянет из-под черных бровей, что мурашки по коже побегут. Поэтому многие старались как можно реже попадаться ей на глаза.

Все чаще Недвигу мучили сомнения, которые рождали тревожные предчувствия. Почему она промолчала у тела жены Баяна о Тенгизе? Почему ничего не сказала о дощечке? Неужели она, как и другие, боится этой женщины? И немудрено: действия Тенгизы были загадочными, ее поведение таинственным, но никто и думать не смел пойти за нею к реке и посмотреть, чем она там занимается. Ой, не зря бедная покойница считала Тенгизу ведьмой.

Тенгиза будто чувствовала, что Недвига думает о ней, то повернется вдруг резко и вперит в нее злобный взгляд, то при встрече нехорошо усмехнется. Недвига и спать-то уже стала ложиться с превеликой опаской, резонно полагая, что та и придушить может во сне.

Постоянно Недвига ощущала смутную тревогу, ей не давало покоя предчувствие чего-то нехорошего, что окончательно перевернет ее судьбу или вообще лишит ее жизни. Если бы знала Недвига, что ей было уготовлено, не стала бы мучиться сомнениями, а вприпрыжку побежала бы к старейшинам и рассказала все, как хотела это сделать жена Баяна.

Одним погожим вечером, когда население стана, радуясь первому теплу, высыпало из душных веж заниматься делами на свежем воздухе, раздался крик, и из женской вежи выскочила Рута.

– Смотрите, смотрите, что я нашла у Недвиги.

В руках она держала оскаленный волчий череп с раскрытой пастью и клыками, темными от спекшейся засохшей крови, и волчью лапу в бурых пятнах.

Пока Недвига с изумлением смотрела на эти предметы, вокруг стал сбираться народ. Приплелся и шаман.

– Люди, смотрите, не этими ли орудиями была убита жена Баяна? – истошно завопила Тенгиза.

По толпе людей прошелестел тихий ропот. Все с ужасом отхлынули от Недвиги.

– Это не мое! – закричала она. – Я никогда не видела их. Поверьте мне!

Печенеги угрюмо смотрели на нее. «Я пропала! – с ужасом поняла женщина. И как утопающий хватается за соломинку в последний час жизни, так и она решилась высказаться, чтобы отвести от себя подозрение. Может быть, ей не спастись, но и Тенгиза должна понести наказание.

– Я требую дознания! Эти вещи не мои. Зато я знаю, кто убил вождя. Жена Баяна накануне смерти рассказала мне все. Она видела убийцу. Это была Тенгиза. И дощечку, которую показывал шаман, я видела у Тенгизы в тот самый вечер, как убили вождя.

Тенгиза изумленно уставилась на Недвигу, но тут же опомнилась и заверещала:

– Она врет. Не видите разве, на других наговаривает, чтобы от себя подозрение отвести.

– Я не вру, – Недвига топнула ногой. – Перед смертью жена Баяна хотела пойти к старейшинам и все им рассказать. А дощечку ты шаману подбросила…

– Да что вы слушаете ее? Зачем мне убивать вождя, подбрасывать дощечку? Да ведь пасть волчью у нее нашли!

– Тише, женщины, – нахмурился шаман, – надо во всем разобраться. Пасть и лапа принадлежали мне. Я их давно хватился, все никак не мог понять, куда делись.

Шаман замолчал, переводя тяжелый взгляд с одной женщины на другую. И люди замерли вокруг, и будто природа закоченела, ветер замер, и вечер задержался.

– Я хоть и стар, но плохой памятью не страдаю. Вещи эти пропали задолго до того, как Недвига в стане появилась.

– Кажется, я понял, – вдруг встрял Баян. – Мне еще тогда, в походе, показалось все странным: дозорные уснули. А ведь ты им, Тенгиза, еду носила, могла чего-нибудь подсыпать. А почему вождь ударом в спину убит был? Так в бою не погибают. И удар какой-то странный, не со всей силы. Я еще тогда подумал, что женская ручка его наносила.

– А вот и нет! – недобро рассмеялась Тенгиза. – Я в ту ночь в повозке Кутая спала. А Недвига одна была!

– И тут ты просчиталась. Когда заварушка началась, я к отцу побежал, заодно видел, как Недвига из своей повозки выпрыгнула. А отец один спал мертвецким сном, еле добудился…

– Да о чем ты говоришь, Баян, опомнись, – воскликнула женщина, – Недвига жену твою убила, а ты ее выгораживаешь!

Шаман слушал перепалку молча, переводя недобрый взгляд с Баяна на Тенгизу. Наконец произнес веско и значительно: