Сюзанна и Александр - Роксана Гедеон

– Не совсем.

      Я молчала, предчувствуя какую-то каверзу.

–– Есть ещё один свидетель, гражданка. Это лакей, который был в то время в вестибюле.

      У меня потемнело в глазах. Я сразу догадалась, что всё это означает. Клавьер купил лакея. Лакей что угодно скажет за деньги. Я должна была это предвидеть.

–– Он поливал цветы в это время и видел…

–– Что?

–– … видел, как вы умышленно, изо всех сил толкнули Флору Клавьер и сбросили её с лестницы.

      Я с криком возмущения вскочила на ноги.

–– И вы… вы верите какому-то лакею?

      Это был глупый, нелепый вопрос, я это и сама сразу осознала. Это был возглас отчаяния. Я уже отлично понимала, что Лерабль – активный участник интриги, организованной Клавьером, и что спрашивать его, верит он или не верит,      – совершенно не имеет смысла…

      Ответ был пустой и бессмысленный, как я и рассчитывала:

–– Гражданка, у нас в Республике все люди равны – и лакеи, и герцогини. Лакеи, может быть, даже больше достойны доверия.

      Рука у меня сжалась в кулак. Ах, какое глупое положение – быть оболганной, обвинённой в том, чего не было и о чём даже не помышлялось!

Лерабль – уже спокойно, без злости и враждебности – проговорил:

–– Вот теперь, пожалуй, дело становится ясным, гражданка. Налицо преступление – жестокое и продуманное.

–– Чего вы хотите? – не выдержала я. – Уж не думаете ли вы и меня убедить во всех ваших измышлениях?

–– То, что вы называете измышлениями, на языке правосудия называется правдой, – напыщенно ответил следователь.

– О, мне знакомо ваше правосудие! – вскричала я в ярости. – Ваше синее правосудие достойно уважения не больше, чем вы и ваша продажная шкура!

      Он побагровел.

–– Вы – убийца, гражданка. Да будет вам известно, я имею в кармане ордер на ваш арест… и я не потерплю, чтобы преступницы, подобные вам, бросали мне в лицо оскорбления!

      Мне всегда была присуща какая-то дикая, звериная смелость. Я предчувствовала, что он заговорит об аресте. Так оно и случилось. И я ещё раньше успела подумать о том, что ехать в тюрьму – это всё равно, что подписать себе приговор. В тюрьме я окажусь в руках чиновников, купленных Клавьером. Я не смогу защититься. Для защиты мне нужна свобода.

–– Вы пришли арестовать меня? – спросила я сухо.

–– Да. И, чтобы вы знали, меня сопровождают жандармы.

      «Хорошо, что он сказал мне об этом», – подумала я.

–– Могу ли я выпить порошок? – спросила я вслух.

–– Вы больны?

–– Да. Больна. Я уже говорила вам.

      Голос у меня был колючий, сухой, прерывистый.

–– Можете пить, – бросил Лерабль небрежно, снова усаживаясь и снова предварительно откинув полы сюртука.

      Твёрдым шагом я отошла от следователя и распахнула дверцу резного шкафчика. Пальцы мои мгновенно оплели горлышко тяжёлой бутылки, из которой я совсем недавно пила коньяк. Помедлив немного, я через плечо быстро поглядела на Лерабля. Он сидел на подвижно и, казалось, что-то писал. Я усмехнулась. Канцелярист, идиот, продажный полицейский… Прежде чем браться за такие дела, научился бы получше разбираться в людях. Он полагал, очевидно, что имеет дело с пугливой дамой, страдающей мигренью, и исходил из соображения, что все аристократки – изнеженные, слабые, кроткие создания. Но он не знал, что я прошла через революцию. Я умела защищаться и не от таких болванов, как он.

      Ступая неслышно, как кошка, я стремительно приблизилась к нему, сжимая в руке бутылку, и нанесла сильнейший удар прямо по его склонённой макушке.

      Бутылка разбилась, осколки посыпались на стол. На миг я замерла: до того громким показался мне звон. Вдруг прибегут жандармы?

      Тишина успокоила меня. Жандармы ожидали, по-видимому, во дворе и прибегать не спешили. Лерабль лежал, раскинув руки и уткнувшись лицом в свои бумаги. Я рассчитывала свой удар так, чтобы на достаточно долгое время отправить Лерабля в обморок. Меня слегка испугала кровь – её было больше, чем я предполагала, она все текла и заливала бумаги. Я присела, осторожно ощупала кисть следователя: пульс, к счастью, чувствовался. Тогда, облегчённо вздохнув, я поднатужилась и сильно толкнула его. Он упал на пол лицом вниз.

      Ножницами я быстро разрезала свой муслиновый пеньюар: полоски были прозрачные, но очень прочные. С ловкостью, которой я раньше в себе не подозревала, я связала Лераблю руки и ноги. А вдруг он очнётся раньше, чем я рассчитываю, выйдет и позовёт своих подручных? Ползая вокруг распростертого тела, я заметила, что Лерабль, когда я сталкивала его на пол, видимо, разбил себе нос. Лицо у него было в крови. Он явно мог задохнуться. Тогда, желая избежать подобного исхода, я собрала все силы, схватила его за воротник и стала тянуть к стулу. После нескольких минут больших усилий мне удалось усадить своего неприятеля, прислонив его спиной к твёрдой опоре и наклонив вперёд его голову. Немного подумав, я завязала ему и рот. Потом с трудом поднялась с пола. Ноги у меня дрожали, дыхание было прерывистым.

–– У меня есть полчаса, – пробормотала я. – Или, может быть, минут сорок.

      Ни за что я не согласилась бы вновь оказаться арестованной и посаженной в парижскую тюрьму. Злая усмешка появлялась на моих губах при одной лишь мысли об этом. Время тюрем для меня закончилось. Я должна была уладить возникшую ситуацию здесь, в Париже, либо бежать в Бретань. Это в том случае, если уладить ничего не удастся.

      Самые разные чувства переполняли меня. Едва мысли мои касались Клавьера, у меня перехватывало дыхание от ярости. Как может жить на свете такой человек?! У него много врагов, так почему же ни один из них не набрался смелости и не прикончил его?

      Потом я вспомнила об Александре, и невероятное отчаяние охватило меня. Слёзы были готовы брызнуть из глаз. Пожалуй, я ничем не смогла ему помочь. Мне не удалось… Я сама оказалась почти арестованной… Потом меня захлестнул страх – боязнь того, что я, быть может, не успею скрыться. Почему я стою и ничего не делаю? Мне надо бежать, искать выход, действовать!

      Я бросилась вон из комнаты, не помня себя от испуга. К счастью, инстинкт самосохранения не позволил мне выбежать в вестибюль или воспользоваться парадной лестницей, где меня непременно увидели бы жандармы. Я была уже почти у себя в комнате, когда меня окликнула Стефания.

–– Что с тобой? В каком ты виде?

      Я была лишь в нижней рубашке, с оторванной полой пеньюара.

–– Что сказал тебе полицейский?

      Схватив её за руку, я быстрым прерывистым шепотом произнесла:

–– Послушай меня, Стефания. Там, в гостиной, лежит человек. Через час вы войдёте туда – так, будто бы случайно. Вы войдёте и освободите его.