Черный ворон - Дмитрий Вересов

— Что пришла? — не оборачиваясь, спросила мать.

— Как… как все было?

— Было? — Мать повернула к ней лицо, и Ада невольно зажмурилась — до того страшным было это лицо. — Знать тебе этого не надо.

— Но скажи хоть — отторговала?

— Ее уже не отторгуешь. Но детей, внуков ее — да, отторговала.

— И что же будет теперь? — упавшим голосом спросила Ада.

— Будет то, что будет. Она… у нее своя судьба, свой владыка. Главное тебе — не мешаться. Исправить ничего не сможешь, только вконец испортишь. Матерью будь покладистой, своей воли не навязывай, она другой волей жить будет, поумней твоей. Что попросит — дай, потому что просить она будет только того, что нужно ей, не из каприза или прихоти, и, если не дашь, сама возьмет. Тогда всем хуже будет. Не брани ее — не она виновата. Против себя не настраивай — не ее настроишь. Это ты запомни, запомни хорошенько. Я помогу. А вот про то, кому дочка твоя посвященная, ты забудешь. Это тоже я помогу. А потом уеду.

— Нет! — воскликнула Ада.

— Уеду. Нельзя мне здесь больше оставаться. Ее видеть нельзя. Ада заплакала.

— Мама, мамочка! Что же с нами-то будет?

— Разное будет. Ты жить будешь беззаботно, весело, молодой останешься до глубокой старости, человека встретишь, во всем тебе подходящего, но мужа не бросишь, не захочешь.

— А он, Сева?

— А, твой-то, отбайло? Долгая жизнь и у него будет, но болезная, невеселая. Тело сохранит, а ум потеряет. Семью сохранит, а дом потеряет. Чины, звания сохранит, а дело жизни потеряет.

— Никитушка?

— Никитушке счастье будет обманчивое, отравленное. Печалью главной отравленное…

— Какой печалью?

— Что мужчиной родился — Ада вздохнула.

— А она?

— Про нее говорила уже. Своя у нее дорога.

— И ничего-ничего уже не сделать? Мать наклонилась к ее уху и зашептала:

— Есть путь. Только негоже мне, потомственной викке, и говорить-то про это. Ада напряглась.

— Ты, как я уеду, можешь ее в церковь отнести, окрестить. После того она долго болеть будет, страшно, на всю жизнь калекой останется. И жизнь будет у нее недолгая, тяжелая. Но Рогатый власть над ней потеряет. Только непременно ты сама должна в церковь отнести, добровольно. Если Клава тайком окрестит — ничего не изменится.

— Ой, мама… Страшно как! Болезнь, уродство, ранняя смерть… А если не окрещу?

— Благодетель ее своими заботами не оставит. Все у нее будет, к чему человек стремится, и в изобилии. Ум, здоровье, красота, сила. Удача небывалая будет… Только решать сейчас надо. Потому что какое решение ни выберешь, про то что было и второе, забыть придется. А это можно, только пока я здесь.

— Дай папиросочку!

Ада курила, смотрела в окно, барабанила пальцами по подоконнику.

— Нет, — решительно сказала она. — Не будем крестить.

Вечером Захаржевские узнали, что, привезя их из клиники домой и возвращаясь в гараж, Боря Руль не справился с управлением, выскочил на встречную полосу и столкнулся с грузовиком. Руль погиб на месте, ЗИМ превратился в груду железа, а водитель грузовика лежит в больнице в глубоком шоке.

— Ужас какой! — прошептала Ада, округлив глаза. — А если бы это было, когда мы там ехали?

Что-то в ней неуловимо изменилось. Это заметили и Клава, и Никитушка, и даже сам академик. Но словами определить не мог никто.

«Тут физиология, — решил Всеволод Иванович. — Матерью стала, заземлилась, так сказать, естественным образом. И хорошо — меньше блажить будет».

На другое утро, когда академик отправился в институт, а Ада и Клава вышли на прогулку с Никитой и девочкой, к дому подъехал грузовик с крытым белой фанерой кузовом. Проворные немногословные грузчики в черных халатах стали выносит и загружать какие-то сундуки. Ада, сидевшая с коляской в том же дворе, сообразила, что происходит лишь в тот момент, когда из парадной вышла мать с большой сумкой и зонтиком.

— Мама! — крикнула Ада, устремляясь к ней через детскую площадку.

— Прощай, дочка! — крикнула в ответ Анна Лавыдовна и, не замедляя шага, забралась в кабину грузовика.

— Постой!

Грузовик тронулся. Ада застыла, не добежав до него несколько шагов.

Она смотрела вслед, пока грузовик не скрылся за углом соседнего дома. Потом она вернулась к коляске.

— Ну и пусть, раз так! — громко сказала Ада. — Верно, дочка?

Она заглянула в коляску, и ей показалось, что девочка улыбается.

Академик, узнав, что его обожаемая тещенька отъехала наконец в свой Нежин, хоть и немного странным порядком, вздохнул с облегчением.

— Теперь придется искать няню, — озабоченно сказала Ада.

— Найдем, — бодро ответил муж и почти без паузы добавил: — А дочку я решил назвать Татьяной. В память моей мамочки. Светлая была женщина.

Ада наморщила лоб. Помнится, они с матерью едва ли не год назад выбрали совсем другое имя и между собой так и называли еще не родившегося ребенка. Но какое имя? Нет, решительно не вспомнить…

— Пусть будет Татьяна, — сказала она и чмокнула академика в щеку. — Ведь ты же, котик, главный в доме. За тобой всегда последнее слово.

— Нет, ну если тебе не нравится… — начал капризным тоном Всеволод Иванович.

— Танечка? Ну, что ты, котик? Очень нравится!