Другой взгляд - Аманда Квик

– Думаю, ей не терпится сменить весь этот траур на более жизнерадостные расцветки?

Гейбриел оставил это замечание без ответа. Он знал, что Венеция ни за что не бросится очертя голову к портнихе, чтобы отпраздновать его возвращение.

В этот момент один из окружавших Венецию мужчин наклонился к самому ее уху и что-то прошептал, заставив ее рассмеяться.

У Гейбриела возникло неожиданное желание пересечь комнату, схватить этого наглеца за горло и вышвырнуть его на улицу.

Харроу бросил на него подозрительный взгляд.

– Вы, должно быть, были страшно разочарованы, узнав, что у миссис Джонс уже есть планы на сегодняшний вечер.

– Прощу прощения? – рассеянно отозвался Гейбриел, все внимание которого было сосредоточено на мужчине, допускавшем такие вольности в обращении с Венецией.

– Сомневаюсь, чтобы мужчина, столь долго находившийся в разлуке с любимой женщиной, выразил бы удовольствие провести первый же совместный вечер на выставке фотографии.

«Харроу решил поменяться со мной ролями, – подумал Гейбриел. – Теперь этому юноше вздумалось самому задавать вопросы».

– К счастью, фотографии моей жены просто великолепны, – сказал Гейбриел.

– Согласен. К сожалению, этого нельзя сказать о большинстве представленных сегодня работ. – Харроу развернулся и посмотрел на снимок на стене. – Работы миссис Джонс имеют некую мощную, хотя и едва уловимую, власть над зрителем. Нe правда ли? Ее фотографии как-то странно заставляют вглядываться в них внимательнее, проникать в самую глубину.

Гейбриел посмотрел на снимок, которым так восхищался Харроу, относящийся к категории лондонских достопримечательностей. В отличие от других фотографий этой группы, в своей работе Венеция использовала человеческую фигуру. Молодая женщина (снова Амелия) сжимала шляпу затянутой в перчатку рукой. Она стояла в каменной арке у входа в старинную церковь. И снимок опять вызывал какое-то странное беспокойство.

– Такое впечатление, будто эта женщина – привидение, решившее показаться простым смертным, – заметил Харроу. – Она как будто усиливает впечатление от готического храма, не правда ли?

– В самом деле, – согласился Гейбриел, переводя взгляд на Уиллоуза. Тот направлялся к двери.

– Все фотографии миссис Джонс обладают какой-то непостижимой чувственностью, – продолжал Харроу. – Знаете, я рассматривал ее работы сотни раз, но так и не смог определить, что именно привлекает меня больше всего. Как-то я спросил ее, как ей удается достичь такого поразительного эффекта.

Уиллоуз скрылся из виду, и Гейбриел снова повернулся к Харроу, поинтересовавшись:

– И что же она ответила?

– Сказала, что все дело в освещении.

– Разумный ответ, – пожал плечами Гейбриел. – Талант фотографа заключается в том, чтобы правильно подобрать свет и тень, а потом запечатлеть это на пленке.

Красивый рот Харроу презрительно изогнулся.

– Вам это скажет любой фотограф. Я и не сомневаюсь, что доля правды в этом есть. Понимаю, работать со светом весьма непросто, это требует хорошо развитой интуиции и художественного чутья, но в случае с миссис Джонс здесь что-то другое. Причиной всему, как мне кажется, талант другого рода.

– И что же это за талант? – спросил Гейбриел, неожиданно заинтересовавшись.

Харроу не сводил глаз с фотографии женщины-призрака.

– Такое впечатление, словно миссис Джонс сначала видит в своих моделях и сюжетах нечто такое, что недоступно простому смертному. Видимо, она использует науку и искусство фотографии, чтобы в конечном снимке содержался намек на что-то непостижимое.

Гейбриел снова посмотрел на снимок Амелии у входа в старинную церковь.

– В ее фотографиях зашифрованы тайны, – сказал он.

Харроу непонимающе взглянул на собеседника.

– Прошу прощения?

Гейбриел думал о фотографиях, которые Венеция сделала в Аркейн-Хаусе. В каждом экспонате музея ей удивительным образом удалось уловить нечто таинственное, хотя от нее требовалось всего лишь сделать фотокаталог предметов коллекции.

– Фотографии моей жены одновременно показывают и скрывают, – проговорил наконец он. Удивительно, насколько легко он произнес «моя жена»! – Именно это и притягивает взгляды. В конце концов, людей всегда тянет к тому, что запрещено.

– Да, конечно, – мягко проговорил Харроу. – Запретный плод сладок. Нет ничего более волнующего, чем разгадывать секреты, не правда ли?

– Правда.

Харроу задумчиво склонил голову.

– Вы попали в точку. Странно, что я сам до этого не додумался. Ваша жена фотографирует секреты.

Гейбриел снова взглянул на фотографию и пожал плечами.

– Мне казалось, это очевидно.

– Напротив, если бы вы почитали критику, обязательно заметили, что притягательность работ миссис Джонс для зрителей не поддается словесным описаниям. В прессе ее критиковали как раз за то, что смысл ее работ не всегда понятен.

– Ее даже подвергают критике?

Харроу рассмеялся.

– Похоже, вам это пришлось не по нраву. Не тратьте свое время и силы. Критика есть везде, где присутствует хотя бы намек на искусство. Такова природа вещей. – Молодой человек посмотрел на другой конец комнаты. – Кстати, возле стола с закусками стоит один из представителей этой братии.

Гейбриел обернулся.

– Ах да, это мистер Отфорд из «Флайинг интеллидженсер». Мы знакомы.

– Это ведь он автор сенсационной заметки о вашем возвращении, что была напечатана в утренней газете? Уверен, в завтрашнем выпуске вы найдете подробнейший отчет о работах миссис Джонс.

– С большим удовольствием ознакомлюсь с его наблюдениями, – сказал Гейбриел.

– Фу! – презрительно фыркнул Харроу. – Не тратьте зря время. У этого молодчика мозгов как у курицы. Более того, мне кажется, что вы обладаете лучшим художественным чутьем, чем большинство коллекционеров, которых я знаю. – Он выдержал паузу и добавил: – Не говоря уже об абсолютном большинстве мужей.

– Спасибо, но я, кажется, потерял нить вашей мысли.

– Хочу сказать, немногие мужья обрадовались бы, когда, восстав из мертвых, обнаружили бы, что их жены занялись собственным бизнесом.

«Это правда», – подумал Гейбриел.

С этой галереей Венеция, Амелия и Беатрис сильно рисковали. За последние полвека мир сильно изменился, но к некоторым вещам привыкнуть было не так легко. Большинство профессий по-прежнему оставались закрытыми для женщин, а открытие собственного бизнеса вообще не вязалось с образом респектабельной дамы из общества. А то, что Венеция и ее семья происходили из уважаемых кругов, не подлежало сомнению.

– Моя жена – человек искусства, – раздраженно сказал Гейбриел.