Безжалостный принц - Фейт Саммерс

— Доброе утро, синьора, — говорит она.

— Доброе утро.

Она окидывает меня взглядом, завернутую в простыню. Интересно, что она должна подумать. Если бы я была ею, я бы, наверное, правильно предположила, что я голая под простыней, но потом мой разум понесся бы к тому, почему я могу быть без одежды. Может, она думает, что я провела ночь с Массимо.

— Вчера я была с тобой мягка. Сегодня я не собираюсь быть такой, — заявляет она, и ее акцент становится более выраженным. — Тебе нужно что-нибудь съесть.

— Хорошо… Я поем.

Присцилла ставит поднос с едой на маленький столик у комода. Я вижу, что она приготовила какие-то угощения. Там есть сэндвичи, как и вчера, но также есть печенье и маленькие макаруны.

— Надеюсь, ты перекусишь. Никогда не стоит прекращать есть. Это только усугубит ситуацию, — замечает она. — Я подумала, что тебе понравится что-нибудь сладкое. Моя специализация — выпечка. Тебе нравится выпечка? Я не знаю никого, кто бы ее не любил.

Я вижу, что она пытается быть дружелюбной и заставить меня чувствовать себя комфортно. Я решаю, что не буду той стервой, которой была вчера. Честно говоря, мне нужно с кем-то поговорить, и худшее, что я могу сделать в моей ситуации, это нажить врагов среди обслуживающего персонала.

— Мне нравится выпечка, — отвечаю я. — Выглядит великолепно. Спасибо, что приготовила ее для меня.

Она выглядит довольной и облегченной от моего ответа.

— Пожалуйста. Я думаю, тебе понравятся макаруны. На самом деле, это старый рецепт миссис Д'Агостино, матери Массимо. Она любила добавлять корицу.

Его мать… Какая она?

— Когда я смогу с ней познакомиться? — спрашиваю я. Лучше задавать такие вопросы кому-то вроде Присциллы, потому что разговаривать с Массимо — все равно что разговаривать со стеной.

Однако удрученное выражение лица Присциллы говорит о том, что я задала вопрос, который не следовало задавать.

— Мне жаль, дорогая. Это невозможно. Она умерла много лет назад. Но мы храним ее дух живым в наших воспоминаниях и во всем, что она любила.

Я сжимаю губы, и меня охватывает укол вины.

— Извините. Я не знала. Я не так много знаю о семье Д'Агостино, — признаюсь я.

— Это нормально. Я… долгое время работала на семью. Я знала Массимо и его братьев, когда они были маленькими.

— У него есть братья?

— Трое. Я уверена, что вы очень скоро с ними встретитесь.

Она говорит о них с теплотой. Очень тепло. Если она так долго была с семьей, она должна знать все тонкости того, чем они занимаются. Глядя на нее, я пытаюсь вспомнить, что Массимо сказал ей в отношении меня.

— Знаешь, почему я здесь? — спрашиваю я тихим голосом.

Она беспокойно кивает.

— Да. Я знаю. Прошел слух, что ты выйдешь замуж за Массимо через несколько недель, но мне сообщили об этом в день твоего приезда.

У меня перехватывает дыхание, когда я думаю о том, что такие новости дойдут до всех. Семья. И Джейкоб.

Он так и не сказал мне, что он ко мне чувствует. Я знаю, что именно об этом он хотел поговорить в тот вечер, а теперь он услышал, что я выхожу замуж. Что он должен подумать?

Она подходит ко мне и кладет руку мне на плечо.

— Ешь. Просто ешь и все. Я вернусь через некоторое время с шампунями и аксессуарами, которые ты сможешь использовать для волос. Это поможет тебе… привыкнуть к этому месту.

Я киваю в знак благодарности. Я больше ничего не спрашиваю, потому что знаю, что в этом нет смысла.

Нет смысла спрашивать, могу ли я выйти. Нет смысла спрашивать, когда привезут мои вещи. Нет смысла спрашивать, могу ли я позвонить Джейкобу.

Когда она уходит, я иду к еде, и в ту минуту, когда я откусываю кусочек сэндвича с куриным салатом, мои вкусовые рецепторы открываются, и я обнаруживаю, что поглощаю еду. Один сэндвич за другим исчезают у меня в горле, и выпечка тоже.

Поднос, вероятно, вмещал еду на троих, но я съела все. Когда я закончила, на тарелках остались только крошки. Я так наелась, что мне пришлось лечь.

Чуть позже возвращается Присцилла с корзиной лаков для ногтей, шампуней и всякими вещами, которые я обычно покупаю в Bath and Body Works.

Я провожу день, отвлекаясь на содержимое корзины. Я мою голову и провожу часы в ванне, отмачивая свои раны от безжалостной руки Массимо.

Когда наступает ночь, я впервые ложусь в кровать и ловлю себя на мысли о нем, когда моя голова касается подушек. Интересно, где он. Сейчас, должно быть, уже глубокая ночь, потому что в летние месяцы дни длиннее. В Лос-Анджелесе у нас может быть дневной свет вплоть до восьми часов.

Он с той женщиной?

Вот так я буду проводить ночи? Одна и гадать, в чьей постели он спит?

Может быть, он здесь и в своей спальне. Я не знаю. Я даже не знаю, где его комната.

Она там с ним?

Она будет на свадьбе? Я видела, как она на меня посмотрела. Я была слишком далеко, чтобы как следует рассмотреть ее лицо, но я видела достаточно, чтобы заметить хмурый взгляд и мстительное выражение, сморщившее ее красивое лицо. Она увидела, что я смотрю, прежде чем он, и тогда она начала его трогать, словно метя свою территорию.

Сука … она не знает, что мне все равно.

Проходят часы. Я не могу заставить себя уснуть. Я все время думаю, что он с ней. Или с кем-то другим. Почему нет? Он великолепен. Тот тип мужчины, который растопит тебя своей притягательной внешностью и лицом, за которое Голливуд заплатил бы миллионы.

Я не знаю, какая женщина могла бы устоять перед ним, или кто бы не отреагировал на него так, как я. Каждая девушка, которую я знаю, умерла бы, если бы такой мужчина хотя бы заговорил с ней. И они бы мне позавидовали.

Я мысленно возвращаюсь к своей первой ночи здесь, к тому, как он коснулся меня. Моя кожа нагревается от воспоминаний, а моя киска сжимается от желания.

Я идиотка, раз думаю об этом дерьме. Я идиотка, раз не достаточно сильна, чтобы сопротивляться. Он великолепен, но этот человек — монстр. Я не должна ничего чувствовать к нему.

Мне следует думать о том, как я покину это место.

Дверь открывается. Я подпрыгиваю, вздрагивая. Я так погрузилась в свои мысли, что даже не услышала, как звякнул ключ.

Я убавила свет до янтарного сияния. Оно