Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

— Уверен, — ответил профессор. — Пусть остаётся на боевом. Может, она действительно сможет сделать то, что не удавалось никому.

Стрельцов покачал головой.

— Запомните, Зорина: вы теперь должны лучше стараться. На обоих факультетах. Иначе я лично вышвырну вас из программы.

— Не вышвырнете, — сказала я, принимая бумаги.

— Это почему же?

— Потому что я не дам вам повода.

Он усмехнулся.

— Идите уже. Работать.

Стрельцов подписал. Я смотрела на его ручку, на бумагу, на своё имя в графе «студент». И не верила.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Не благодарите, — буркнул Стрельцов. — Докажите, что я не зря рискнул. Если из вас выйдет толк, я получу премию за раскрытие таланта. Это меня устраивает.

Он усмехнулся. Я поняла, что это его способ сказать «удачи».

— Спасибо, — повторила я.

Выйдя из кабинета, я остановилась посреди коридора и прижала бумаги к груди.

У меня получилось.

В тот же вечер я поехала к Василию Петровичу.

Он сидел на крыльце, укрытый пледом, хотя было тепло. Глаза закрыты, лицо серое, под глазами синяки. Сердце сжалось.

— Василий Петрович, — я села рядом, взяла его руку. — Я к вам.

Он открыл глаза. Увидел меня — и улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой всегда становилось теплее.

— Маленькая. Приехала.

— Приехала, — я протянула бумаги. — Посмотрите.

Он надел очки, долго вглядывался в текст. Я видела, как трясутся его руки, как он щурится, как медленно водит пальцем по строчкам.

— Дополнительный факультет, — прочитал он. — Прикладная магия.

— Да.

Он поднял на меня глаза. В них — гордость.

— Молодец. Я знал, что ты сможешь.

— Мне помогли. Профессор с прикладного заступился.

— Не важно, кто помог. Важно, что ты не сдалась.

Я прижалась к его плечу. Он был худым, костлявым, но всё ещё тёплым.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал он. — Помоги встать.

Мы вошли в дом. Он долго копался в старом сундуке, что-то бормоча себе под нос. Потом вытащил папку — потрёпанную, пожелтевшую, перевязанную бечёвкой.

— Это мои старые чертежи, — сказал он. — Ещё со станции. Я их всё берегу, думал, когда-нибудь пригодятся.

Он развязал бечёвку и выложил листы на стол.

Я замерла.

Это было… прекрасно. Схемы маго-механических двигателей, системы распределения энергии, чертежи артефактов, о которых я даже не слышала. Всё это было сделано рукой человека, чувствующего металл так же, как я.

— Василий Петрович… — выдохнула я. — Это же гениально.

— Старьё, — отмахнулся он. — Старое, никому не нужное. Но, может, тебе пригодится. Переделаешь по-своему. Усовершенствуешь.

— Я не буду переделывать. Это же ваше.

— Моё? — он усмехнулся. — Маленькая, я старый человек. Мне эти чертежи уже ни к чему. А ты возьмёшь, переделаешь, покажешь в академии. Пусть видят, на что способна моя девочка.

Я хотела возразить. Но увидела его глаза — в них было столько надежды, что я не смогла.

— Хорошо, — сказала я. — Я возьму.

Он улыбнулся.

Весь вечер мы разбирали чертежи. Василий Петрович объяснял, показывал, рассказывал истории, связанные с каждым листом. Я слушала, впитывала, запоминала.

Я видела недочёты. Там, где линии не сходились, где расчёты были приблизительными, где можно было улучшить. Но я молчала. Пусть старик порадуется. Пусть думает, что его чертежи идеальны.

— Они прекрасны, — сказала я, когда он закончил. — Спасибо.

— Бери, — он сложил листы в папку и протянул мне. — Бери и делай. Прославишь старика.

Я взяла. Потом подошла и обняла его.

— Я прославлю, — прошептала я. — Обещаю.

Он обнял меня в ответ. Слабо, но крепко.

— Знаю, маленькая. Знаю.

В академию я вернулась с папкой чертежей и твёрдым намерением работать.

На прикладном факультете меня встретили как родную. Алексей Павлович — так звали профессора, который заступился за меня — сразу дал индивидуальный план.

— Вы будете учиться по ускоренной программе, — сказал он. — Пропущенные за год темы нагоните самостоятельно. Я помогу. Но основное — ваши проекты. Я хочу видеть, что вы можете.

— Я могу многое, — сказала я.

— Докажите.

Я доказывала.

Каждую ночь, когда Алиса уходила к своему парню — высокому дипломату с четвертого курса, с которым она встречалась уже несколько месяцев — я садилась за стол и работала.

Чертежи Василия Петровича я переделывала один за другим. Исправляла неточности, улучшала схемы, добавляла свои решения. Руки работали сами, магия текла через кристаллы, провода, шестерёнки.

Впервые за долгое время я чувствовала себя живой.

Алиса приходила под утро, тихо пробиралась в комнату, чтобы меня не разбудить. Я не спала. Сидела за столом, укрытая светом настольной лампы, и паяла.

— Ты всё ещё здесь? — шептала она.

— Работаю, — отвечала я.

— Ты с ума сошла. Тебе завтра на боевой вставать в шесть.

— Встану.

Она вздыхала, но не спорила. Ей было хорошо с её дипломатом, и меня она не трогала. Я была рада. Мне никто не мешал.

На боевом факультете всё было по-прежнему. Я всё так же была середняком. Но что-то изменилось. Я перестала бояться.

Не то чтобы страх исчез. Он всё ещё жил где-то внутри, в том самом месте, где пряталась девочка в шкафу. Но теперь я знала: я не только боец. Я — инженер. У меня есть то, что я умею лучше всех. И это придавало сил.

— Зорина, — сказал Стрельцов после одной из тренировок. — Вы стали быстрее.

— Я работаю над этим, — ответила я.

— Работайте дальше. Может, из вас что-то и выйдет.

Это было похоже на похвалу. Я улыбнулась.

На прикладном я была лучшей.

Мои проекты вызывали интерес у преподавателей. Старшекурсники заглядывали через плечо, когда я работала в мастерской. Мои чертежи копировали, мои схемы обсуждали.

— Зорина, вы уверены, что вам нужен боевой? — спросил однажды Алексей Павлович. — С таким талантом вы могли бы стать ведущим инженером.

— Я нужна там, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Как знаете. Но если передумаете — моя дверь всегда открыта.

Я часто думала о них.

О маме, которая пахла маслом и любовью. О папе, который сажал меня на колени и показывал чертежи. Об Ирине, которая закрыла за собой дверь и улыбалась до последнего. О Петре Ивановиче, который