Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Я стиснула зубы до хруста. Он видел накладную. Он. Видел. Накладную. На мой заказ. Который я ждала три года. И который он каким-то непостижимым образом отследил. Как шпион. Как сталкер. Как человек, которому зачем-то нужно знать обо мне всё.

— Чтобы терпеть тебя рядом, — закончила я, отчеканив каждое слово, словно забивала гвозди в крышку гроба.

Он не обиделся. Это было в нем самое невыносимое, самое бесящее — его непробиваемость. Я метала в него колючие фразы, острые, как осколки стекла, как боевые заклинания, а он стоял, принимал их, и они, кажется, даже не царапали его кожу. Отскакивали от него, как горох от стены, и падали на брусчатку, рассыпаясь в бесполезную пыль.

Он просто посмотрел на меня с этим своим странным выражением — пристальным, внимательным, каким-то… голодным, что ли. Словно я была книгой, которую он никак не мог прочитать, и это его одновременно бесило и завораживало. Словно он пытался разглядеть что-то под моей кожей, под моими словами, под той броней, которую я так тщательно выстраивала годами.

— Эйра, — сказал он тихо, и в этом голосе вдруг пропала вся насмешка. Она исчезла так быстро, так стремительно, что я не сразу поверила своим ушам. Голос стал серьезным, почти уязвимым, почти обнаженным, и это было так неожиданно, так непохоже на обычного Лайама — наглого, самоуверенного, всегда знающего, что сказать, — что я невольно замерла. Даже дыхание затаила, боясь спугнуть этот момент. — Я понимаю, что ты злишься. На меня. На всю эту дурацкую ситуацию в аудитории. На то, что я влез в твои планы без спроса. Но я правда хочу учиться. И даже если ты не готова заниматься со мной в гостинице…

Я фыркнула. Громко, демонстративно, так, чтобы он слышал. Чтобы понял, что я думаю об этом предложении.

В гостинице. С ним. В закрытой комнате. Наедине. Да он с ума сошел, если думает, что я когда-нибудь, хоть в какой-то вселенной на это соглашусь после того, что случилось в прошлый раз, когда мы остались наедине, и он коснулся моего лица, и мир перестал существовать.

Я оборвала мысль, не давая ей развиться. Не сейчас. Не здесь. Не при нем.

— … давай я просто буду идти рядом и слушать, — закончил он, не обратив ни малейшего внимания на мой смешок. Будто я не фыркала, а просто чихнула. — Ты можешь рассказывать мне что-то по дороге. Я усвою. Я хорошо запоминаю на слух. У меня слуховая память лучше, чем зрительная. Если ты будешь говорить, я запомню почти дословно.

Он говорил это так серьезно, так убедительно, что на секунду я почти поверила. Почти.

Я посмотрела на него. В упор. Долго. Медленно обвела взглядом его лицо — высокий лоб, чуть тронутый загаром, прямую линию носа, скулы, которые делали его похожим на портреты древних аристократов, висящие в коридорах Академии, губы, изогнутые в той самой полуулыбке, которая, казалось, была нарисована на его лице навсегда.

Серьезно? Он что, думает, что я поведусь на это?

Что я поверю, будто король боевого факультета, который не может залечить царапину на коленке без помощи целителя, не может отличить артерию от вены на практическом занятии, будет внимательно слушать лекцию по маг-анатомии по дороге в книжную лавку? Что он запомнит названия меридианов и нервных сплетений, пока мы будем лавировать между торговыми рядами и отбиваться от уличных торговцев?

— Нет, — сказала я, и в моем голосе не осталось ни капли сомнения. Только холодная, твердая, как лед, уверенность.

— Почему? — Он не отступил. Даже не моргнул. Просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего у меня по позвоночнику пробежал холодок.

— Потому что у меня нет времени учить тебя на ходу. Потому что это неэффективно. Потому что я не хочу. — Я загнула пальцы, перечисляя, и на третьем пальце почувствовала, как ноготь впивается в кожу, оставляя маленькую белую лунку. — Потому что у меня сегодня выходной от твоего присутствия. Потому что я хочу побыть одна. Потому что я имею право на один день без тебя. Потому что…

— Третья причина самая честная, — усмехнулся он, перебивая меня на полуслове, и уголки его губ дрогнули в той самой полуулыбке, которая сводила меня с ума. Не потому что она была красивой — она была, но дело не в этом. А потому что я никогда не могла понять, что за ней стоит. Насмешка? Симпатия? Желание победить? Или что-то еще, более глубокое, более опасное?

— Я не обязана быть честной с тобой.

— А с собой?

Я пропустила вопрос мимо ушей. Не услышала. Не захотела слышать. Решительно развернулась на каблуках так резко, что полы мантии взметнулись, как крылья потревоженной птицы, и пошла вдоль дороги, огибая его сбоку широкой дугой, словно он был заразным, словно от него можно было подхватить какую-то болезнь, от которой потом не вылечишься.

Если он думает, что я буду стоять и препираться с ним весь день, он глубоко ошибается. У меня есть дела. Важные. Те, которые я откладывала неделями, месяцами, годами. И никакой самовлюбленный боевик, даже если он наследник древнего рода и умеет убивать взглядом, даже если его улыбка заставляет мое сердце биться быстрее, а разум — отключаться, не встанет у меня на пути.

Я сделала несколько быстрых шагов. Пять. Десять. Пятнадцать. Брусчатка стучала под подошвами, сумка ритмично ударялась о бедро. Ветер дул в спину, подталкивая вперед, и я почти поверила, что всё обошлось.

Он не двинулся. Я краем глаза видела, что он стоит на том же месте, прислонившись к дубу, такой же расслабленный, такой же невозмутимый.

Я почти обрадовалась. Почувствовала, как напряжение в плечах начинает отпускать, как мышцы шеи медленно расслабляются. Подумала, что он наконец-то отстал, что сегодня мне повезло, что он в хорошем настроении и не будет настаивать, что, может быть, он просто хотел меня подразнить, и, добившись реакции, удовлетворил свое любопытство.

Радость была преждевременной. Глупой. Детской. Потому что шаги за спиной я услышала почти тут же. Тяжелые, уверенные, размеренные. Шаги человека, который никуда не торопится, который знает, что у него впереди целый день. Шаги, которые с каждым мгновением