По воле судьбы - Мэдлин Хантер

– Так значит, это ты, – обратился он к Ризу вместо приветствия.

– Да, я.

Риз, приведя юношу на кухню, где Джоан варила обед, вышел в сад. Он специально оставил их с Джоан наедине: пусть поговорят в его отсутствие.

Риз подошел к скамье, где на подпорках лежала незавершенная статуя. Вчера он, наконец решившись, приступил к работе над ее лицом. Он всегда оставлял это на конец работы. Высеченные им статуи Риз пытался очеловечить. Работая над ними он опирался не на традиционные каноны, устанавливающие позы и характеры, а выжидал, пока в его воображении не возникнет подходящий образ. Когда святые возникали перед его мысленным взором, они представляли собой смешение черт множества лиц, которые ему приходилось видеть в городе, черт, оставивших неизгладимое впечатление в его памяти.

Урсула будет исполнена достоинства и величия, воплощая одновременно осознание своего высокого предназначения и выпавших на ее долю страданий. Она не будет смотреть на прихожан свысока, как большинство изваяний мучениц.

Марк, все еще с сундуком в руках, вышел из дома. Поставив его на стол под деревом, он посмотрел Ризу в глаза, отчасти самоуверенно, отчасти настороженно. Единственный мужчина в их с Джоан семье был готов к обсуждению условий.

– Она говорит, я тоже могу остаться здесь.

– Вряд ли я решился бы оставить тебя на улице.

Марк обдумал эти слова, затем прожег Риза испытующим взглядом.

– У тебя нет жены. – То ли вопрос, то ли утверждение.

– Как видишь.

– Она не будет твоей рабыней, – он отвел взгляд. – Да и я тоже.

– Мне не нужна рабыня, а ты в качестве раба и подавно.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Неважно, как ты это называешь, но она не будет этого делать. Ты сам только что с этим согласился. – Он вытащил из сундука два свернутых мешка. – Я принес наши тюфяки. Неплохо я придумал, а? Даже у каменщика не найдется сразу три тюфяка. Но их нужно набить соломой.

Риз кивнул на калитку в дальнем углу двора и повел Марка к конюшне.

Глаза юноши расширились от восторга, когда они оказались внутри.

– У тебя есть конь?

– Вот он.

Марк подошел к животному и принялся рассматривать зубы и ноги так, словно знал в этом толк.

– Кажется, хороший конь. Сколько ему, около шести?

– Кто тебя научил разбираться в лошадях?

– У моего отца была лошадь. Мы не всегда были бедняками. «Совсем не бедняками, если у отца была лошадь», – подумал Риз.

– Можешь ухаживать за ним, раз уж ты знаешь что к чему.

– Если конь не нужен тебе каждый день, я буду еще и объезжать его.

Риз представил себе, как сияющий юноша, сея панику, галопом мчится по улицам города.

– Я подумаю об этом. Вот, чистая солома здесь.

– Я скажу Джоан, где ее взять.

– Нет, ты сам это сделаешь.

Марк с недоумением взглянул на него.

– Я не буду набивать тюфяки.

– Будешь, если хочешь есть.

– Ты не понимаешь, она не позволит мне.

– Это ты не понимаешь. Не она, а я велю тебе. Если ты будешь здесь жить, то будешь работать. У тебя будут ежедневные обязанности: ухаживать за конем, заботиться о саде. Нужно перекрыть крышу в конюшне. Ты сам будешь отрабатывать свой хлеб, так что не рассчитывай жить за счет сестры.

Марк презрительно хмыкнул и схватил большую охапку соломы. За то время, пока они возвращались к дому, он не проронил ни звука и был угрюм.

Когда мужчины пришли, обед уже был готов – на кухонном столе стояли две наполненные до краев миски. Риз прошел в зал – на длинном столе одиноко стояла третья миска и чашка.

Вернувшись в кухню, он обратился к Джоан:

– Неси-ка туда всю посуду.

– Слуги не едят за хозяйским столом, – сухо ответила девушка.

– А я не люблю есть в одиночестве, и именно поэтому всегда хожу в таверны. Неси все в зал.

Трапеза прошла в тишине. Джоан не отрывала глаз от еды, словно не хотела видеть вокруг ничего… или никого. Даже когда Риз похвалил ее стряпню, она не ответила.

Казалось, Марк не замечал возникшей неловкости. Он с жадностью поедал все, до чего мог дотянуться, и взял бы последний кусок хлеба, не шлепни его Джоан по руке. Понимая, что в возрасте Марка постоянно ощущается голод, Риз отломил себе маленький кусочек, а остальное придвинул к Марку.

Джоан выхватила хлеб из рук своего брата и положила перед Ризом.

– Это твой хлеб, а не его. Перестань все путать, перестань вести себя так, будто мы тебе ровня.

Но Риз снова отдал хлеб мальчику.

– Доедай и ступай набивать тюфяки.

Марк поочередно взглянул на Риза и Джоан, и наконец почувствовав напряжение, стрелой выскочил из зала.

Риз встал и посмотрел сверху вниз на уткнувшуюся в миску Джоан.

– Я должен кое с кем встретиться, Джоан. Когда я вернусь, ты объяснишь мне, как ты себе представляешь нашу дальнейшую жизнь, потому что, кажется, ты разбираешься в этом лучше, чем я.

Вернулся Риз нескоро. Джоан провела весь день в суете, все время прислушиваясь, не звучат ли его шаги? Она боялась, что он вернется не один, со стражниками, и те уведут ее брата, а возможно, и ее.

Несколько раз, пока она мыла чашки и убирала на кухне, она едва не поддалась панике, чуть было не позвала Марка, чтобы сказать ему, что они должны бежать. Она боялась, что Риз отправился в Вестминстер, чтобы доложить, что они у него. Обед был всего лишь уловкой, попыткой усыпить их бдительность, покормить их, а потом убить.

Бежать, но куда? Этот вопрос так волновал ее, что мешал здраво мыслить. У нее не было никаких доказательств того, что Мортимер знал хотя бы о ее существовании, не говоря уже о том, что он догадывался, свидетелем каких преступлений она могла бы быть. Абсолютно никаких доказательств. Она позволила своему воображению сыграть с ней злую шутку. Если бы Мортимер что-то подозревал, он не стал бы посылать Риза в мастерскую плиточника – его солдаты легко нашли бы ее там, впрочем, как и здесь.

Она раздумывала над этим, прикидывала и так и сяк, снова и снова пытаясь решить, что же ей делать дальше. Между тем солнце скрылось за горизонтом, и Марк, уложив тюфяки возле кухонного очага, быстро уснул, таким образом разрешив ее сомнения хотя бы на сегодняшнюю ночь.

Джоан расхаживала по галерее, чувствуя противную слабость в животе, прислушиваясь в тишине к ржанию лошадей и стуку копыт.

Наконец, она устала бояться и, пройдя через сад к колодцу, смыла с себя остатки глины и пятна от стряпни.