Ткань наших душ - К. М. Моронова

Забавно, меня тоже так учили.

Я удивляюсь, почему она так легко играет, а я остаюсь в тупике.

Видимо, это из-за дисбаланса химических веществ в моем мозгу. Интересно, есть ли у доктора Престина таблетки для стирания плохих воспоминаний? У нас и так уже есть достаточное количество таблеток, которые якобы должны нас вылечить, так давайте добавим еще одну к этой смеси.

Перед глазами возникает лицо моей ужасной учительницы музыки. Она всегда хмурилась сильнее, чем кто-либо другой, кого я когда-либо знала. Как мог кто-то, кто учит чему-то такому красивому и ритмичному, быть таким мертвым внутри? Она и моя мать. Высокая, холодная фигура моей матери вырисовывается в моем воображении.

Я все еще чувствую холод, исходящий от ее ледяного сердца.

Я убеждена, что именно они украли мое счастье, мою любовь к музыке моего сердца. Я слышала ноты, которые эхом отдавались в моей душе, умоляя, чтобы их сыграли. Но они растоптали искру, прежде чем я успела разжечь пламя.

На мое плечо давит теплая рука. Я оборачиваюсь и вижу, что за моей спиной стоит Лиам. На его губах растягивается грустная улыбка, будто он понимает, почему я колеблюсь.

Он был осторожен со мной с тех пор, как мы переспали. Я тоже была осторожна с ним.

— Можно я попробую? — бормочет он. — Надеюсь, это дойдет до тебя.

Я хмурю брови, но киваю, соскакиваю со скамейки возле пианино, возвращаюсь в группу и сажусь на стул рядом с Лэнстоном. Что он имел в виду?

Лиам на мгновение застывает, уставившись на клавиши, как будто это старые друзья, по которым он очень соскучился. Он делает это каждый день.

— Лиам играет? — шепчу я Лэнстону.

Он чешет свои светло-каштановые волосы под кепкой и пожимает плечами.

— Он никогда не делал этого раньше.

Почему тогда он казался таким спокойным?

Осанка Лиама выпрямляется, и одна из его ног опускается на три педали у подножия маленького рояля. Его пальцы беззвучно скользят по клавишам, пока не оказываются на предназначенных им местах.

Я наблюдаю, как синее море, такое же яркое и солнечное, как день на пляже, наполняет его обычно мрачные глаза.

Его пальцы ловко нажимают на клавиши с быстротой и элегантностью.

Мои кости успокаиваются. От холода мурашки бегут по рукам, а сердце сжимается.

Я знаю эту песню, только один куплет.

«London Calling» Майкла Джаккино.

Ею трудно овладеть из-за быстрого ритма, но Лиам играет так, будто изгоняет демонов меланхолии, которых запирает в себе. Он не смотрит на ноты и не заботится о том, правильно ли играет.

Он играет от души.

Слезы наполняют мои глаза, но я не знаю почему. Я пытаюсь их смахнуть, но они остаются, желая вырваться из клетки, в которой я так долго держала свои эмоции взаперти.

Он даже не смотрит на руки. Смотрит сквозь эркерные окна на роскошные осенние сады, мелкий дождь падает в такт его песне.

Мох растет на темных, пропитанных дождем камнях, а глубокие оранжевые и желтые хризантемы выстроились по краям сада. Стая птиц поднимается в небо и кружит над низкими облаками, прежде чем исчезнуть в них.

Когда мои слезы катятся по щекам, я осознаю то, о чем не решалась думать годами.

Я все еще страдаю из-за мрачной, жестокой учительницы фортепиано, которая украла у меня музыку. Страдаю из-за того, что моя мать заставляла меня в детстве играть в точности так, как меня учили, быть вундеркиндом, каким она так отчаянно хотела меня видеть. Я до сих пор держу на них обоих такую же темную и зловещую обиду, как и облака на улице.

Потому что меня всегда было недостаточно, я никогда не была тем золотым билетом в жизнь, к которому они стремились.

Тогда я впервые поняла, как жестока может быть жизнь. Как легко потерять любовь хранителей моей души.

Легко меня отвергнуть как ненужную.

Лиам заканчивает свою песню и поворачивается на скамейке лицом к остальной группе. Он избегает моего взгляда, когда стоит, преувеличенно кланяется, а мы все аплодируем ему. Лэнстон толкает меня локтем и бормочет:

— Чертов король драмы.

Его голос затихает, когда он смотрит на меня.

Слезы до сих пор катятся по моим щекам, и их невозможно остановить.

Я не плакала много лет… То, что Лиам играл от души, так свободно, было как пуля в грудь. Никакие оковы не удерживали его музыку от мира.

Она дошла до меня.

И мне… грустно.

Это ощущение настолько же болезненное, насколько и освобождающее. Когда я эмоционально отстранена, все проще, потому что ничего не имеет значения.

Даже если я умру, это не будет иметь значения. Но когда горе проникает в мои кости, я становлюсь более меланхоличной в определяющие моменты своей жизни, чем когда-либо считала возможным.

Лиам поднимает голову, и его глаза останавливаются на мне. Его брови обеспокоенно хмурятся, когда он подходит ко мне, берет меня за подбородок и поднимает его, чтобы я посмотрела на него. Подушечкой большого пальца стирает слезы с моей щеки, а затем бормочет:

— Я до тебя достучался?

Он нежно касается меня. Это первый луч тепла, который он мне подарил.

И это меня тоже очень расстраивает.

— Да, тебе удалось.

XIV

Уинн

Елина и Поппи лежат в джакузи по самую грудь.

Честно говоря, я даже не знала, что в «Харлоу» есть оно.

Оно хорошее, но не обособленное, как у людей на заднем дворе. Джакузи встроено в пол и размером с небольшой бассейн.

Две женщины внимательно смотрят на меня, когда я погружаюсь в воду напротив них.

Выпускаю длинный, облегченный вздох и прислоняюсь головой к стене.

Я стараюсь не зацикливаться на том, что обо мне думают другие, но иногда это бывает трудно.

Очевидно, Елина влюблена в Лиама, и мы с ним… чертовски ненавидим друг друга, наверное.

Моя внутренняя совесть до сих пор кричит на меня за то, что я его развлекаю. Но знаете что? Мне не нужны морали о сексе в таком месте. Если уж на то пошло, я просто буду воспринимать это как еще одну форму терапии.

Я имею в виду, что так и есть. Я так думаю? Секс-терапия? Я сделаю себе заметку в голове, чтобы потом погуглить это.

В основном здесь тихо, но я подслушала кое-что, что привлекло мое внимание.

— Нам, наверное, пора заканчивать