Глиняные сердца - Анита Ферн

Слух меня не обманул: едва переступив порог, вижу отца с бумагами в руке и наверняка с салфеткой на коленях. Никогда не понимал, зачем разводить дома столовый этикет и тут же пренебрегать им, отвлекаясь на дела за едой. Как всегда, он ничего не замечает вокруг. Мне приходится обратить на себя внимание приветствием.

– Здравствуй, отец.

Он резко вскидывает голову.

– А, сын, здравствуй. Уже вернулся? Как прошел день?

Пока сажусь на стул слева от него, в голове проносится мысль, что я уже не помню, когда папа называл меня по имени. В отцовской вселенной существуют Эдвард и сын номер два, запасной. Чувствую прилив горечи. Ужин обещает быть непростым.

– Неплохо, только немного устал, – говорю я, стараясь звучать бодрее.

– А в целом как дела? – спрашивает он, но тут же продолжает, не дав мне промолвить и слова: – Ты слышал, что Эдвард в последнем матче за минуту до окончания совершил рывок, которым спас команду от проигрыша?

И далее следуют десять минут дифирамбов в адрес Эда Прекрасного. По словам отца нетрудно догадаться, что мой брат в футбольной команде колледжа. Особая папина гордость, ведь он тоже и в школе, и в колледже играл на позиции раннинбека[8]. Именно по этой причине я не играю в футбол, сколько бы ни уговаривал меня Томми. Я выбрал бег в попытке избежать очередного повода для сравнений с Эдом, в которых мне не дано выиграть. Выбрал бег, чтоб избежать, ха-ха.

Пусть я неплох в спорте, которым занимаюсь, для родителей мои достижения едва ли что-то значат. Поэтому и сейчас я не распыляюсь, чтобы чем-то делиться и в ответ увидеть каменное лицо с искривленными губами. Вместо этого я крепче сжимаю в руках нож и вилку, со всем усердием разрезая стейк, вкус которого даже не чувствую. Отцовский голос льется ровным потоком, в который я не пытаюсь вслушиваться.

Во время недолгой паузы вставляю немедля:

– Знаешь, хотел тебя попросить кое о чем. Тебе наверняка известно, сколько денег уходит на этих девчонок, только поход в кино чего стоит. Ты не мог бы увеличить мои карманные расходы?

Он понимающе хмыкает и без лишних слов открывает мобильный банк.

– Двух сотен в неделю хватит?

– Вполне, – киваю я. Коли иной поддержки мне не получить, возьму деньгами – это лучше, чем ничего. Осталось выяснить еще кое-что. – Ты надолго вернулся?

– Заехал взять несколько бумажек из сейфа, завтра рано утром меня тут уже не будет.

Что ж, так даже лучше. Неловко поднимаюсь из-за стола.

– Ладно, у меня еще куча домашки не сделана. Был рад увидеться. – С этими словами я пожимаю ему руку и ретируюсь.

Столкнувшись с Ритой на лестнице, шепотом интересуюсь:

– Почему ты меня не предупредила? Ведь ты обещала говорить об их приездах заранее.

– Я и сама узнала, лишь когда он зашел в дом, – тихо произносит она и осторожно касается моего плеча. – Не расстраивайся так сильно, мальчик мой, это недолгий визит.

Стряхиваю ее руку и, перепрыгивая через две ступени, спешу в свою комнату. Пусть меня уже не так сильно задевает родительское безразличие, совсем не реагировать на его проявления я не могу.

Меня никогда не били, нет. Отец привечал Эда, сколько себя помню. Матери до нас обоих одинаково нет дела. Для меня существовало лишь два шаблона: я доставляю проблемы и принимаю то, как мне заслуженно пеняют и наказывают, или же я веду себя как полагается, и меня оставляют в покое. Как правило, я предпочитал второе.

Разумеется, с самого детства я замечал неравное к нам с братом отношение. Разговоры не способны это изменить, разве что ухудшить. Поэтому я начал изливать свои мысли на бумагу, стараясь избегать того, что волновало больше всего.

Мне было десять, когда я оказался вынужден показать свои творения отцу. Но не потому, что захотел. Из-за моей беспечности тетрадь со стишками нашел Эд. Так-то я прятал ее в ящике комода под носками, но однажды забыл на столе. В основном ничего постыдного в ней не содержалось, обычный мальчишеский треп в четверостишиях.

Стеснялся я лишь строк, посвященных Норе, девочке со светлыми хвостиками и острым носиком. Она жила в соседнем доме и безумно мне нравилась, но при виде нее все слова испарялись из головы, а лицо отчаянно краснело.

Поэтому признания в симпатии я запер в этой несчастной тетрадке. Когда Эд обнаружил ее, то прочитал, разумеется, и совершенно меня задразнил.

Направившись к отцу за защитой и поддержкой, десятилетняя версия меня поддержки не получила. Конечно, он не стал рвать бумажные листы в клочья, а присел рядом и заботливым тоном попросил найти более подходящее занятие. Посулил громадный набор лего, диски с новыми играми или велосипед с наворотами, который я просил на прошлый день рождения, лишь бы я оставил «свои писульки».

– Пацану не пристало марать бумагу, – твердил он. – Ты ведь не сопливый слабак.

Да, я не слабак, поэтому, вернувшись в комнату, с яростным ожесточением разорвал тетрадь со стихами сам. А потом расплакался, хотя сыну Эдварда Батлера подобное тем более не пристало.

Я стал заниматься более «подходящими вещами». Перебрать карбюратор, конечно, не смогу, но заменить колесо вполне способен. Больше видеоигр, ведь отец дал добро. Пробовал ходить на борьбу, но не задалось. Зато я оказался достаточно легким и быстрым для бега. А пишу с тех пор только по учебе.

Глава 15

Лекс

Проспав до обеда, я все равно не чувствую себя бодрым. На этот раз даже не пытаюсь исправить это при помощи физической нагрузки, просто умываюсь и спускаюсь вниз.

Рита сегодня тоже немногословна. Она знает, как на меня влияют неожиданные появления ближайших родственников, и не пробует меня растормошить. Иногда в самом деле нужно лишь немного времени.

Когда передо мной появляется завтрак, получается немного воспрянуть духом, а когда все съедено, так и вовсе веселею. Ну как не радоваться, если чудесная женщина приготовила твой любимый завтрак: тост с сыром, яичницу с беконом и немного салата. Невольно убедишься в правдивости изречения, что самая искренняя любовь – это любовь к еде.

К дому Лилу подъезжаю в ощутимо лучшем настроении, и даже на пару минут раньше означенного времени. Она уже меня дожидается, на ней средней длины светло-зеленый сарафан и