Приговоренный жених - Александр Евгениевич Владыкин

К слову, если быть точным, то за ворота вообще никого не пустили. Потому что достопочтенному Родрику, которому позволили проникнуть в твердыню женской святости, открыли только калитку, в которую он, вооружившись приказом короля об освобождении моей жены, и проскользнул. И на том спасибо.

Сижу на ступеньках кареты, жду, что дальше будет. Спустя где-то полчаса калитка снова открылась, и из нее, покачиваясь, выползло какое-то сгорбившееся, и даже с приличного расстояния было видно, что абсолютно забитое, существо. Это что? Моя жена? Гордая Изабелла, которая и голову-то наклонить соизволяла только в особых случаях? Однако…

По мере приближения этой облаченной во что-то темное и балахонистое фигуры все больше убеждался, что да — это госпожа герцогиня собственной персоной. Пошел ей на встречу, разводя руки для нежного объятия. Как только прикоснулся, вздрогнула так, что даже меня качнуло.

— Ричард! — простонала благоверная. — Ты приехал за мной, — и без всякой паузы. — Еда есть?

Вот ты ж. Ее здесь не кормили что ли? Только хотел ответить, что в карете всего полно, как Изабелла проскользнула у меня подмышкой и быстрыми мелкими шажками, так не вязавшимися с ее прежней походкой, устремилась к нашему средству передвижения. Залез в карету вслед за ней и под нетерпеливым взглядом горевших желанием что-нибудь срочно сжевать глаз достал из-под сиденья корзину со съестным. Хотел постелить на крепившийся сбоку откидной столик скатерть, поставить тарелки, положить салфетки, вилку, ножик, но не успел.

И эта принцесса, герцогиня, аристократка еще меня, помнится, упрекала в первую брачную ночь, что я ем, как свинья! А кто вырвал только что у меня корзину, запустил туда свои руки и, вытаскивая то хлеб, то кусок буженины или индейки, без разбора запихивает себе в рот, давясь, чавкая и роняя на пол обглоданные кости? Вина налить? Да-да, не урчи, понял по твоим знакам, что запить надо. Открыл бутылку вина, хотел налить в бокал. Куда там! Вырвала и, как какой-нибудь алкаш за углом заброшенного гаража, присосалась прямо к горлышку.

Ох… Она же сейчас заворот кишок получит! После голодовки сразу много есть нельзя. И уж точно не ту пищу, которую она сейчас так жадно поглощает. Вы когда-нибудь пробовали отобрать у собаки кость? И не пробуйте, отдаст только своему хозяину и только если хорошо выдрессирована. Изабеллу, видимо, на собачью площадку никто и никогда не водил. Только применив чуть ли не всю свою силу, смог отобрать у жены корзину и вырвать из руки здоровенный кус запеченного окорока, который она таки успела выхватить из корзины, когда я ее уже под сиденье снова прятал.

— Нельзя тебе сразу много есть, — как можно мягче сказал ей. — Плохо будет. Подожди немного. Потом еще возьмешь. И вообще — что с тобой тут делали?

Из сбивчивого рассказа, на протяжении которого гордая герцогиня кидала умоляющие взгляды то на меня, то на сиденье, под которым была еда, узнал, что уже в первый же вечер в монастыре она заподозрила, что ее хотят отравить. Поужинала и только чудом осталась жива, вовремя догадавшись прочистить желудок самым естественным и известным во всех мирах, видимо, способом — два пальца в рот, а перед этим полведра воды внутрь.

И после этого она больше ничего не ела. Ну, почти ничего. Кое-что ей умудрялась приносить Мельба. Но служанке полагалось принимать пищу в общей обеденной зале вместе с другими монашками, и те следили, чтобы она ничего с собой не унесла. А Изабелле подавали отдельно — прямо в ее келье. И это еще больше убедило ее в том, что ее действительно хотят отравить. Тем более, что данный монастырь находился под особым попечением королевы.

Мда… Серьезно за нас Матильда решила взяться. Пожалуй, дядюшка прав — не случайно с нами только двадцать гвардейцев, да и те, как я успел заметить, какие-то не слишком надежные. На меня, по крайней мере, посматривали всю дорогу с плохо скрываемой усмешкой. Ничего, будем решать проблемы по мере их поступления.

А теперь вопрос. Что мне дальше с женой, которая то ли еще голодная, то ли уже объелась, но еще этого не поняла, делать? Откровенно говоря, я очень рассчитывал на бурную ночь, а теперь, видимо, придется об этом забыть. Жаль. Но я же не озабоченный зверек, чтобы ее в таком состоянии еще и близостью мучить?

Нет! Я-то не зверек, но вот Изабелла — зверь!

Уже утро, лежу навзничь на разложенном диване, благо карета большая, все в ней помещается, и пытаюсь осознать, что же это такое было ночью. А я еще гордился, что только я один в этом отсталом мире что-то понимаю в интимных вопросах. Или просто госпожа герцогиня оказалась столь талантлива? Или это монастырский уклад жизни на нее так повлиял, и она представила, что теперь навсегда может остаться по ночам в одиночестве? Или еще что, не знаю. Но только устроила она такое, что даже в моей прежней жизни, полной богатого опыта близкого общения с весьма активными дамами, можно по пальцам одной руки пересчитать.

Наша карета тряслась и подпрыгивала, оси прогибались и скрипели (в последнем не уверен — может быть, это был диван), а Изабелла, нисколько не стесняясь и не сдерживаясь, издавала такие звуки, как будто поставила себе целью спародировать весь известный ей животный мир. Ну, и я не ударил лицом в грязь. Выдержал, поддержал. Справился, одним словом. Когда она, наконец, угомонилась, почувствовал, что хочу есть не меньше, чем Изабелла тремя часами раньше. Кстати, составить мне компанию в этой ночной трапезе госпожа герцогиня отказалась. По крайней мере, я так истолковал ее разворот лицом к стенке кареты и послышавшееся буквально спустя секунду ровное дыхание.

А повезло мне с женой, надо сказать. Особенно она хороша, если ее несколько дней не кормить. Тогда и спесь куда-то пропадает, и ведет себя по-человечески. Вон, даже попытки не сделала, проснувшись, меня с дивана столкнуть. А я помню тот свой полет, в который она меня ногой отправила.

Увы. Не ошибся я. Вся причина удивительной покладистости и нежности Изабеллы заключалась в добровольной голодовке. И в том, что я ее покормил. А еще говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Мол, пришел вечером с работы мрачный и раздраженный, а ему бух! в тарелку чего-нибудь вкусного, да побольше. И вот уже