Посткарантин - Злата Косолапова

в полутёмное помещение столовой. Комната, служащая местом для трапезы, была маленькой и тесной. Несколько столиков – квадратных, круглых, низких и повыше – были неровно расставлены в некоторой хаотичности. В конце зала, возле места с закопченными кафельными стенами протянулся длинный низкий стол, уставленный посудой и другой утварью. Там, у этих грязных стен, была расположена кухня, где сейчас на полную мощность работали две старые плиты. На их синих газовых огоньках кипели две огромные, кое‑как начищенные кастрюли и старый, чёрный от копоти чайник. Пар, что поднимался от кастрюль, оседал на растрескавшихся лакированных шкафах, сдвинутых к стене, а ещё на посуде и бутылках, пылящихся на длинной полке под потолком.

Обстановка в трапезной была довольно шумной, народа было немало. Мужчина на раздаче еды, одетый в синюю рубашку, джинсы и старый белый фартук, копался в коробках. Его лица я не видела.

Я осмотрелась. Все столы были уже заняты, да и не только столы, места в зале едва хватало: кто‑то сидел на полуразрушенном подоконнике, кто‑то слушал старый радиоприёмник, сидя у стены, а кто‑то, прижавшись к батарее, листал потемневшую от времени книгу. И другие посетители в том же духе. Я приблизилась к длинному столу. Он, по всей видимости, одновременно служил и пунктом выдачи еды, и барной стойкой.

Как раз в тот момент, когда я подошла к самодельному бару, парень в синей шапке, из‑под которой торчали чёрные кудрявые волосы, подхватил свой рюкзак и освободил место. Я, ликуя, быстренько забралась на скрипучий стул и поспешила снять рюкзак. О, какую небывалую лёгкость я ощутила в этот момент! Усевшись поудобнее, я с наслаждением почувствовала, как приятное ощущение расслабленности охватывает всё моё тело.

Я мельком глянула на всё ещё копающегося в коробках заведующего кухней. По идее, нужно было попросить у него еды, но мне, признаться, было как‑то неудобно, что ли… К сожалению, выбора не было: впереди ещё целая ночь, а ведь ещё придется искать место для ночлега. Нет‑нет, поесть определенно надо, иначе будет хуже.

Услышав шум, я подняла глаза как раз в тот момент, когда управляющий кухней подошёл к столу. Я чуть не упала со стула, с трудом подавив удивленный возглас.

В первые мгновения я подумала, что если я сейчас убегу с воплем ужаса, то никогда не прощу себе этого.

Управляющий выглядел жутковато: кожа на его голове была смазано‑облезлой после какого‑то давнего ожога, волос не было, как и носа, губы же казались почти полностью высохшими. Тем не менее, каким бы изуродованным ни выглядело лицо этого человека, его тёмные глаза показались мне самыми живыми на свете.

Я проглотила ком в горле, поглубже вздохнула и попыталась состроить как можно более равнодушный вид. Парень плюхнул влажную тряпку на стол и принялся оттирать его, смачно ругаясь. Я ошеломленно следила за ним, раздумывая, как бы мне замолвить словечко о еде. Судя по всему, этот тип был не в духе, так как совершенно неожиданно он резко поднял голову и огрызнулся в мою сторону:

– Чего уставилась? Обгорелых никогда не видела? Ну, так тут тебе не цирк. Чего надо?

Совершенно оторопев от досады, я примирительно вскинула руки.

– О… э‑э… простите. Я не хотела вас обидеть. – На мгновение я запнулась, подбирая слова. Честно говоря, я так смутилась, что мне тут же захотелось вскочить с места и убежать куда‑нибудь подальше отсюда. – Мне сказали, что я могу здесь поесть. Мартина сказала мне. Я… не собиралась оскорблять вас. Прошу прощения.

Две секунды парень хмуро сверлил меня взглядом, потом вдруг махнул рукой и улыбнулся.

– Ты извини, – сказал он, отбрасывая тряпку в сторону и упираясь широкими ладонями в столешницу. – У нас тут не очень с доброжелательностью. Обычно приходится быстро давать понять этим проходимцам, которые здесь ошиваются, что им тут никто ничего не должен. – Парень кинул взгляд на кастрюли, кипящие на плитах, затем почесал подбородок кривым пальцем. – Сейчас подкину тебе что‑нибудь пожевать, тут ещё осталось что‑то более или менее съедобное. Меня, кстати, Гошей звать.

Я почувствовала прилив некоторого сочувствия. Может, этот тип и выглядел немного пугающе, но мне думалось, что его внутренний мир был куда лучше, чем у многих других людей.

Я улыбнулась Гоше.

– Очень приятно, Маша, – представилась я.

Гоша довольно прищурил глаза и кивнул, затем развернулся и направился к старому холодильнику. Несколько минут я молча наблюдала, как он копается сначала в холодильнике, а затем, доставая посуду, и в кухонных шкафах.

Немного позже передо мной уже стояла тарелка с копченым мясом какой‑то птицы и двумя разварившимися картофелинами, приправленными зажаренным до хруста луком. Я умяла свой ужин невероятно быстро, отметив, что еда была, пожалуй, даже слишком вкусной.

– Выпить хочешь?

Я счастливо кивнула: после всего пережитого сложно не накатить.

– Я бы выпила, да. С большим удовольствием, если честно.

Гоша с громким хлопком поставил стакан на стол.

– Тут всякого пойла хватает, но хорошего мало. И пропади всё пропадом, но я плесну тебе коньячку, даже если мне потом намылят задницу за это, – прохрипел Гоша, улыбаясь. – Ты вежливая. Сюда такие редко заходят.

Парень достал из деревянного короба мутную бутылку с темной жидкостью и наполнил ей мой стакан. Его некрасивое лицо исказила гримаса то ли веселья, то ли сочувствия.

– Спасибо, – сказала я, устало улыбнувшись и сжав ребристый стакан негнущимися пальцами.

Я двумя глотками опустошила стакан и, почти закашлявшись, поморщилась. Ну и гадость. Взбодрившись, я почувствовала, как в мой желудок заливается жгучая теплота крепкого алкоголя. Гоша сложил руки на груди, наблюдая за мной.

– Ну? – хриплым голосом спросил парень, наливая мне ещё. – Как?

Я улыбнулась.

– Отлично.

Теперь Гоша рассматривал меня с пристальным интересом. Я не смотрела на него, но хорошо чувствовала его взгляд, сама же рассеянно буравила взглядом гранёный стакан, где плескалась жидкость цвета древесной коры. Шум в зале начал сходить на нет: хлопали двери, слышались зевки, кто‑то бормотал слова прощания. Люди расходились.

Алкоголь сразу затуманил мне голову, дурман расслабил тело и разгорячил кровь. Я начала ощущать себя так, будто была сделана из ваты, и всё чаще стала дёргать воротник моей непромокаемой ветровки, стараясь побольше натянуть его на шею и закрыть татуировку.

– Знаешь, последний раз я видел такого воспитанного заходимца в Тверской лет двадцать назад, – прохрипел Гоша, грязной тряпкой протирая поколотый стакан.

Гоша задумчиво смотрел в одну точку, щуря глаза и, по всей видимости, вспоминая что‑то.

– Помню, этот проходимец умудрился стащить у меня из‑под носа целый мешок картошки, – сказал Гоша, качая головой и по‑доброму скалясь. – Я