Влюбленный Качок - Сара Нэй

— Почему ты хранишь это?

— Не знаю.

Лилли вертит браслет в руках.

— Большинство людей выбросили бы его.

Да, выбросили бы, но я не из большинства.

— Это ничего не значит. Просто... — Я неловко откашливаюсь. — Я был ботаном-первокурсником, а ты была мила со мной в тот вечер, когда я чувствовал себя невероятно неловко на вечеринке, на которой не хотел быть. — Я пожимаю своими широкими плечами. — Так что я просто сохранил его.

Лилли, кажется, радуется этому, как будто я делаю ей комплимент, говорю, что она красивая, умная или остроумная. А я всего лишь сказал, что когда-то давно она была со мной мила, а она смотрит на меня, как на святого.

Может, иногда я и живу как монах, но я совсем не святой.

— Большинство парней — засранцы. — Лилли дергает за одну из зеленых нитей. Затем встает и потягивается, я отступаю в сторону и наблюдаю за тем, как она кладет браслет обратно на комод.

— Можешь забрать его, — говорю я слабым голосом за неимением ничего другого.

Лилли поворачивает голову.

— Тебе он не нужен?

Нужен.

— Неважно. Он твой.

— Я подарила его тебе.

Я не могу сказать ей, что умираю внутри и что каждая секунда, которую мы проводим здесь, медленно убивает меня, а унижение хочет втоптать меня в ковер.

— Прости.

Лилли оставляет браслет, завершая дискуссию, и, надев туфли, направляется к двери.

— Я должна идти. Не могу поверить, что заснула. Моя соседка была в бешенстве, когда подумала, что я ушла, не сказав ей, где нахожусь.

Она спускается по лестнице.

Я следую за ней.

На кухне Лилли замирает при виде еды, стоящей в центре острова. Мама отправила меня домой с контейнером пасты, домашним соусом для спагетти, несколькими маленькими буханками чесночного хлеба, завернутыми в фольгу, и тирамису на десерт.

Некоторые блюда еще не остыли и уже наполняют маленькую кухню своим ароматом, а именно чесноком. Мама использовала свежий пармезан для соуса, а также базилик и орегано из своего сада на заднем дворе — аромат просто восхитительный.

Лилли задирает нос кверху и делает глубокий вдох.

— Что это за запах? — Снова принюхивается.

— Это спагетти. Моя мама делает все с нуля, включая хлеб.

— Ты серьезно? — Она все еще уставилась на еду, практически высунув язык. — Моя мама не готовит уже много лет. Обычно пользуется доставкой.

— Ну, мама готовит так, будто на ужин пришло 30 человек, а нас всего пятеро.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве твоя бабушка не живет с вами? — Лилли постукивает себя по подбородку, вспоминая.

— Двоюродная бабушка, и да, она живет с нами.

Сегодня вечером тетя Миртл была одна, у нее не было пары, к большому облегчению моей мамы. Мы отлично проводили время, когда мама постоянно нахваливала меня, а мой брат все время возражал, потому что его игнорировали. Можно было подумать, что меня не было десять лет, по тому, как она суетилась вокруг меня, приносила мне вещи и настаивала, чтобы я не помогал мыть посуду или убирать, что я обычно делал, когда жил дома. Несколько раз даже пыталась убедить меня вернуться домой, пытаясь подкупить, когда моего отца не было в пределах слышимости.

— Ты сегодня ужинала? — спрашиваю я ее, начиная аккуратно складывать контейнеры, чтобы они поместились в холодильнике.

— И да, и нет.

Я смеюсь.

— Как это?

— Перекусила разогретой пиццей. — Ее взгляд не отрывается от контейнеров.

Я протягиваю их вперед, как подношение.

— Хочешь?

— Я не могу. — Девушка опускает руки к животу, прижимая их, словно пытаясь нащупать свободное место. — Я имею в виду... я все еще вроде как голодна, но сегодня не тренировалась.

А.

Теперь понятно.

До меня доходили слухи о чирлидинге и строгих ограничениях, которые там существуют, о том, что некоторые тренеры и персонал — законченные придурки, стыдящиеся своего тела, измеряющие и взвешивающие девушек.

— Если ты все еще голодна, то должна поесть. Еще не так поздно, и ты, скорее всего, пойдешь домой и наешься нездоровой пищи.

— У нас нет нездоровой пищи.

Конечно, нет.

— Ты поняла, о чем я. — Ставлю контейнеры обратно на стол и терпеливо жду, пока она решит, хочет ли, чтобы я убрал их в холодильник или открыл, чтобы она могла поесть. Подталкиваю контейнер с соусом вперед. — Это очень вкусно.

— Я люблю спагетти.

— А кто не любит?

— В детстве это был мой любимый школьный обед.

Я смеюсь.

— Моим любимым блюдом были квадратные кусочки пиццы. Я складывал их пополам и макал в соус «Ранч».

Лилли морщит нос.

— Соус «Ранч» — это ужасно.

Я подхожу к шкафу и беру тарелку, начинаю накладывать ей еду, сначала лапшу. Лилли внимательно следит за каждым моим движением, облизывая языком нижнюю губу.

— Никогда больше так не делай, — предупреждаю я ее. — Это было странно.

Она опирается локтями на столешницу и садится на стул, наклоняясь вперед с ухмылкой.

— Тебе все кажется странным.

Это правда.

— Да, но облизывать губы — это очень странно.

— Я голодна! И так показывала свой энтузиазм.

— Да, но не надо так делать. — Найдя половник, я открываю соус и наливаю немного на аппетитную горку лапши. Это мясной соус с рублеными травами и специями, кусочками помидоров и фрикадельками. Они — мои любимые, поэтому мама набила ими контейнер.

— Эм, можно еще соуса, пожалуйста? — Лилли мило краснеет, когда просит, и я наклоняю голову, чтобы она не видела моего румянца.

Боже, какая она милая.

И такая красивая.

Готов поспорить, она могла бы осветить комнату в самый унылый и тоскливый день.

Я наливаю ей на тарелку еще соуса и кладу сбоку кусок сырно-чесночного хлеба.

Она смотрит на него.

— Лучше бы мне это не есть.

— Почему? Потому что в нем углеводы?

— Нет, потому что, когда я ем чеснок или лук, от меня дико воняет. — Лилли закрывает рот рукой и хихикает. — Не могу поверить, что я только что это сказала.

— Да ладно, от меня не воняет, когда я ем чеснок. — Так ведь?

— Да. — Она хлопает в ладоши, когда я пододвигаю к ней тарелку через стол. — Знаешь, у некоторых людей, которые едят спаржу, моча воняет, а у некоторых — нет? Думаю, с чесноком и луком должно быть то же самое. — С этим заявлением она поднимает хлеб и откусывает большой кусок с одного конца.

Стонет.

Между ее ртом и кусочком повисает ниточка сыра, и Лилли стонет еще сильнее.

— Боже мой, как же