Приват для Крутого - Екатерина Ромеро

А мне больно. Невыносимо просто. Смотрю на свои стопы, они все в крови. Я лежу на какой-то кушетке на пеленке.

Слезы катятся по щекам, правая нога особенно сильно болит. Адски.

– Савелий Романович, что происходит?

Крутой подходит ко мне, я вижу вблизи его лицо. Суровое, и взгляд такой тяжелый, серьезный, злой.

Боже, я же в сорвала выступление! Я это помню. Что теперь будет?

– Зачем, девочка? – спрашивает, а я не понимаю. От боли спирает дыхание, только и могу, что носом шмыгать.

– Что?

– На кой черт танцевала?

– Испытательный срок же. От вас.

И я его не прошла. Я вижу, как Крутой свел брови. Точно не прошла, трындец мне будет.

– Что? Что ты сейчас сказала?

– Не выгоняйте, не надо меня на окружную. Буду танцевать при любых условиях, – все, что получается выдавить, а после вижу, как доктор подошел, сел на стул рядом со мной, надел перчатки стерильные, включил лампу.

– Стекло вынуть надо. Ложись.

И начинает ковыряться в подносе с инструментами. И ножницы, и пинцеты там – чего только нет.

– Что? Нет! Не трогайте меня!

Забиваюсь к стене, чувствую себя загнанной в угол, вот только от этого еще больнее. Намного, и не до шуток уже мне, ни капельки.

– Савелий Романович?

Кажется, моего мнения тут никто даже спрашивать не собирается.

– Делай что надо.

Вот и подтверждение.

– Ляг, воробей. Стекло надо достать, спокойно.

Кладет мне большую руку на плечо, а я паникую:

– Я боюсь, не надо!

– Дарья, смотри на меня: или так, или под наркозом сделают!

Крутой берет меня за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Холодные омуты, серо-гранитные, с синим отливом, и, как ни странно, это меня успокаивает. Не про наркоз, а то, что он меня коснулся.

– Я вытерплю. Не надо наркоза.

Этот момент. Не знаю, как так выходит, но я беру Савелия Романовича за руку. Нагло, пожалуй, но я сейчас немного не в себе, так что спишу на это.

Я держу его за руку крепко, все время не отпуская, пока доктор Игорь ковыряется у меня в ногах. Сначала в одной, а после во второй тоже. Вытаскивает по кусочкам стекло, промывает, на правую ногу накладывает швы, местно обезболив.

Все это время я не шевелюсь и не отпускаю огромную руку Савелия Романовича. Он не отходит, гладит меня по волосам. Он рядом, что действует для меня круче любого анальгетика.

– Так-с, ну я молодец, конечно! Четыре операции и ты на десерт! Красота-то какая вышла, только не прыгай пока, береги ноги.

Вижу, как Крутой кладет в карман Игорю деньги. Много денег, целую пачку. Тот кивает, молча забинтовывает мои бедные ножки, которые после всех этих манипуляций больше похожи на лапки подбитого зайчонка.

– Спасибо, Игорь. Ты никогда не подводишь.

– Вы мне выхода не оставляете. Всегда пожалуйста.

– Спасибо, – тихо лепечу и пытаюсь встать на ноги, но не могу, точнее, мне не позволяют. Савелий Романович подходит и с легкостью подхватывает меня на руки, прижимает к себе.

***

Сказать, что я малость офигеваю, – это ничего не сказать. И страшно мне, и боязно, и стыдно – и все вместе просто.

– Пустите, я сама могу идти!

Крутой молчит, несет меня по коридору, как пушинку. На улице глубокая ночь, и мне становится дико. Как зверь в свое логово тащит. Неизвестно куда.

– Пустите! А-а, помогите!

Отпускает быстро, я едва не падаю. Больно стоять, ужас.

– Тебе нашатырь в голову ударил или что? Че ты орешь на все отделение?!

– А чего вы не отвечаете, что мне думать?!

– Цыть! Молчи уже, проблема!

Савелий Романович не то что зол, он просто взбешен. Конечно, я же отвлекла его от праздника, и это обижает.

– Я не проблема! – выпаливаю, едва стоя на ногах. Не знаю, что со мной, я просто такого внимания от Крутого не ожидала. Я не готовилась, и мне стыдно, что он носится со мной, как с маленькой. Я не привыкла, чтобы обо мне заботились, и я даже не знаю, как эту заботу надо принимать.

Крутой молчит и смотрит. Долго смотрит, а после резко подходит и рывком подхватывает меня на руки, перекидывает через плечо и просто выносит из больницы на улицу. Под мои вопли, естественно.

– Не трогайте, да пустите уже меня!

Тарабаню его кулаками по широкой спине, а Крутому хоть бы что. И не шелохнется. Выносит меня босую, в одном только платье, на мороз. И снег идет, и холодно, ночь на дворе, а я в его руках, так близко. Испуганная, дрожащая, как недобитый заяц.

– Не знал, что ты такая голосистая. Может, тебе в певицы?

– Немедленно опустите меня на пол! – пищу, Крутой открывает дверь машины и буквально запихивает меня в салон.

– Чего ты орешь, воробей, что за паника?

– Я сама, сама могу идти!

– Как идти?! Здесь грязно, ты босая, глаза, блядь, открой! – рычит и садится за руль, заводит машину, включает печку, прогревает. В меня тут же летит его пиджак. Бросил, как в собаку какую-то.

– Холодно здесь, прикройся, беда.

– Как любезно. Чуть не померла!

– Какая ты нервная. Пожалуй, таблетки нужны тебе, а не мне.

– Да, я истеричка, довольны?!

– Еще бы. Возьму святой воды, – отвечает спокойно, а меня просто вымораживает. Хочется плакать и в кроватку. Все. Я устала на самом деле, я думала, что не встану уже после того танца на стеклах.

Едем по ночной дороге. Неизвестно куда. Первая решаюсь заговорить, прощупать его настроение:

– Савелий Романович, зачем вы привезли меня сюда, если я для вас только проблема?

– Скажешь, не надо было?

– Да, не надо. Я сама отлично справлялась!

Обхватываю себя руками, защищаюсь, но поздно.

– Ты чуть копыта в моем клубе не откинула. Можно и поблагодарнее быть.

Ах вот оно что! Он надеется, что я теперь ему по гроб жизни должна буду (на самом деле не знаю, что со мной, то ли гормоны в голову ударили, то ли просто я еще с Крутым никогда так близко не была, и это будоражит).

– Ну не откинула же. Спасибо, конечно, Савелий Романович, но я вас ни о чем не просила. И вообще, мне ваши подачки даром не сдались, ясно?

Да, я уже говорила, что язык мой – враг мой, и сейчас снова такой случай. Вижу, как Савелий Романович напрягается, а после с силой ударяет по рулю, отчего тот аж хрустит.

– Блядь, да ты можешь хоть один день ЭТОГО не делать!

Поворачивается ко мне. Запретный прием, потому что Крутой все же адски