После развода. Слепая любовь генерала - Полина Измайлова

А потом я узнаю, что из-за этого генерала когда-то пострадала моя бригада, погибли близкие мне люди.

Но так ли всё однозначно? Виноват ли на самом деле Халк Миронов и какую тайну он так тщательно от меня скрывает…

— Помогите мне, Лида, вы же врач, в конце концов!

Глава 23

Сказать — легко, а вот сделать…

Нет, сделать тоже легко, прийти и делать. Казалось бы.

Только вот я понимаю, что мой генерал не захочет, чтобы я для него что-то делала. А если он не захочет — всё бессмысленно, всё ни к черту.

Это как пытаться вылечить алкоголика, если он не хочет лечиться.

Мой генерал — когда он еще был моим — характер имел твердый.

Сейчас он явно уперся рогом.

Что его может сподвигнуть на то, чтобы он захотел встать?

Дочь?

Кроха Надежда, о которой он не знает?

На самом деле меня удивляет, как он быстро и просто поверил в то, что я могла ему изменить.

А может, и не поверил? Может, понял? И это стало ударом, то, что я готова выдумывать о себе небылицы, чуть ли не падшей женщиной казаться, лишь бы не дать ему возможность быть рядом с ребенком?

Сложно всё.

А я, как оказалось, не самый лучший психолог.

Но сейчас мне не нужна психология.

Мне нужна конкретика.

Генерала надо ставить на ноги. И делать это буду я.

Зачем? Потом поймем.

Главное, чтобы он не понял, что я в этом участвую.

По крайней мере пока.

Сан Саныч обещает помочь. Впрягается.

Ему тоже, как он говорит, не хочется держать на балансе безнадежного пациента.

— Портит нам, понимаешь, статистику!

— Сан Саныч!

Это он говорит мне.

— А что, я не прав? С меня ведь отчеты требуют по восстановлению генерала!

А это уже непосредственно пациенту. И не Сан Саныч. А главный врач госпиталя, который сотрудничает с нашим санаторием и которого я тоже подключила. Генерал Богданов, Богдан Александрович.

— Ты у нас, Матвей Алексеевич, между прочим, не списан, не отправлен в отставку. Ты у нас действующий. Вот мне и надо, чтобы ты действовал. Поэтому будем работать.

— Богдан… Александрович, кажется? Вы не много на себя берете? — голос у Матвея тихий, слабый, но жесткий.

— Не переживайте, Матвей Алексеевич, вывезу. Значит так, с этого дня у нас серия обязательных процедур. И наблюдение врачей.

Он перечисляет.

Тренажеры, тренажеры, разные физиотерапевтические техники, магниты, лазеры… Офтальмология тоже.

— И массаж.

— Массаж?

Я улавливаю, как чуть садится голос Матвея.

— Можно без массажа? Я… я ненавижу, когда ко мне прикасаются.

— Ну, тут вы вряд ли будете страдать, у нашего специалиста руки золотые.

— У специалиста?

— Да, Лариса Михайловна. — Тут Богдан подмигивает мне, заговорщицки. — Отличный специалист со стажем.

— Лариса Михайловна? — слышу разочарование в голосе бывшего мужа, но стараюсь не обольщаться. — Можно без нее? Или… мужика, что ли, дайте.

— Извини, генерал, мужиков не хватает. Да и зачем тебе мужик? Не хочется, что ли, чтобы тебя касались нежные женские ручки?

— А если не хочется? — тут Матвей явно почти срывается на грубость.

— Ничего не поделаешь. Надо.

— Мне не надо.

— Тише, тише, товарищ генерал, не пыли. И план нам не срывай. Если что, все жалобы отправляй сразу в Министерство Обороны. Там разберутся. А пока они будут разбираться, мы будем работать, да, товарищи?

Богданов подмигивает мне, Сан Санычу и всем докторам, собравшимся в палате Матвея на консилиум.

Все выходят. Мне хочется задержаться, но я боюсь себя выдать.

— Лёля…

Тихий шепот заставляет вздрогнуть…

— Лёля…

И всё. Тишина.

Первая процедура у нас завтра. Бегу домой, чтобы сменить дочь. Занялась поиском няни. Как ни странно, у нас в городке это не так просто. Женщин много, но все либо работают, либо сидят дома и не хотят возиться с чужими детьми.

Надюшка капризничает. Ей тяжело дается расставание со мной, да и мне тоже.

Вика делает мне чай с молоком, раньше говорили, что он помогает лактации, сейчас говорят, что нет. Многое поменялось, но мне проще следовать старым рекомендациям.

— Мам… как он?

— Плохо.

— Совсем?

— Как тебе сказать. Ему нужно захотеть жить, понимаешь?

— А если…

— Что?

— Если ты ему про Надюшку скажешь? Он ведь захочет ее увидеть?

Это я понимаю.

— Я скажу, дочь, обязательно, только чуть позже.

Скажу, и покажу, надеюсь, он сможет увидеть.

Задумчиво пью чай, смотрю в окно. Август вступил в права. А почему-то уже пахнет осенью. Может, потому, что внутри меня осень?

Кто знал, что наша жизнь вот так перевернется?

Кто знал?

И как мне быть завтра? Как не выдать себя?

Настает “час икс”, я его так про себя обозвала.

Знаю, что с утра Матвея обследовал доктор, с его глазами всё не так критично, есть шансы. Врач считает, что, помимо травмы, имеет место так называемая истерическая слепота. То есть больше психологии.

Думаю о том, что когда-то мечтала быть офтальмологом!

Вот такая ирония судьбы.

И даже помню то, о чем говорит доктор.

Конечно, истерическая слепота — это проблема, больше связанная с проблемами с психикой. Чаще возникает, когда человек пережил сильный стресс, психологическую травму.

Но… разве у Матвея этого было мало?

Я знаю, где он провел последние месяцы. Он был на передовой. Там, где не просто горячо, жарко, огненно. Я понимаю, что он мог там терять близких ему людей, ставших близкими. Знаю, что могло быть много такого, о чем мужчины никогда потом не рассказывают. Даже за чаркой в мирной беседе после.

Сколько раз я слышала о том, что ветераны Великой Отечественной не любили вспоминать то, что было там. Это было их сокровенное. Сакральное. Слишком много было боли.

Так и здесь.

Еще слишком болит.

Но эту боль можно лечить. Душевную боль.

Так же как и физическую.

Моя подруга Лида, военный врач, тоже прошла через ужасы передовой. Сирия, Алеппо. Она тоже мало рассказывала. Только раз как-то, мы отмечали какой-то праздник, она вспомнила историю девчонок, пострадавших в плену.

Она говорила им, что нельзя сдаваться.

Нельзя поддаваться унынию. Иначе получится, что те, кто были против нас — победили. А победить должны мы.

Я хочу, чтобы Матвей победил.

Несмотря ни на что.

Да, он меня предал.

Да, он причинил мне боль.

Но… об этом я подумаю в другой раз.

Или не подумаю.

Мне нужно