После развода. Слепая любовь генерала - Полина Измайлова

Зимин вздохнул тяжело.

— Езжай пока, я что-нибудь придумаю.

Вызов приходит далеко не сразу.

И я помню последние слова Зимина:

— Думай о мальчишках, за чьими спинами ты стоишь.

И я думаю. Каждый, мать его, раз думаю.

О парнях, которым надо жить, которых ждут.

О Ванечке, нашем самом маленьком, хотя по размеру он тот еще детина, но признается в том, что дома девчонка любимая, а он ей еще не сказал, и вообще… Про “вообще” все всё понимают. Не было еще у Ванечки. Ни разу! Ему уже двадцать два, а он… Ничего, поедет Ванечка в отпуск, и всё будет. Только Ванечке до отпуска дожить надо, а я должен сделать всё, чтобы он дожил.

И чтобы суровый Пименов дожил, у которого жена и две дочери, а ему нужен сын.

— Дурак ты, Пименов, девки круче. Девкам воевать не надо.

— Угу, как же, — это наши “глаза”, Маруся, оператор БПЛА, любимица. Все ее охраняют. И только посмел бы кто тронуть.

— Девки у меня уже есть, Евсеев, мне бы парня.

— А у меня вот два пацана, и я так девочку хочу.

Усмехаюсь. Девочку… Девочку — это хорошо.

— А у вас, товарищ генерал, кто?

Я тут свой, не штабная крыса. Да, командую, но команда у меня есть своя, близкая. Вот эти вот пацаны и девочка. И я за них отвечаю головой и всеми остальными частями тела.

— Сын и дочь.

Кого родила моя Лёля, я не знаю.

Ничего о ней не знаю. Долго никаких вестей не получал. Одичал совсем.

— Хорошо вам. Полный комплект.

— Это точно.

— А жена? — это Маруся спрашивает. Осторожно. — Вы никому не пишете, не звоните…

— А жена у меня самая лучшая, Лёля…

Маруся передает ароматный чай. Обжигаю губы. И меня прорывает. Говорю, говорю, говорю… всё вспоминаю, с того самого первого раза в парке, когда я ее от идиотов спасал.

Все слушают замерев откровения генерала Сафонова.

Я свой. Я за званием и погонами не прячусь.

У меня тут свои задачи, и я их выполняю.

Да, я не бегаю с автоматом наперевес, хотя если надо — побегу и так.

Но я должен быть с ними. Должен пройти вот это всё сам.

После второй кружки чаю выхожу.

Небо вызвездило. Красиво.

— Товарищ генерал, а ваша Лёля, она… жива?

— Она жива. Я умер…

Это правда.

Для нее — да.

Это я тогда еще на свадьбе у генерала Миронова увидел.

Всё у нее хорошо.

Только меня нет.

И не будет уже.

Не примет.

Да и я не приду, наверное.

Зачем бередить?

Лучше…

Лучше как-нибудь так. Смертью храбрых.

Но так не получается.

Всё равно в голове строчки Симоновские.

“Жди меня, и я вернусь, не желай добра, всем, кто знает наизусть, что забыть пора… пусть поверят сын и мать в то, что нет меня, пусть друзья устанут ждать, сядут у огня…”

Заговоренный наш генерал!

Так про меня говорят.

Я и сам чувствую — заговоренный.

И совсем не думаю о том, что что-то может случиться в столице. В Москве.

Но и тут… заговор работает.

Взрывное устройство под днищем моего авто срабатывает на стоянке.

Это мне потом рассказывает Зимин.

Меня волной выбрасывает на парковку, и это мне жизнь спасает.

Только зачем мне такая жизнь?

Контузия. Компрессионный перелом позвоночника. Черепно-мозговая. Переломы рук, ног.

Я не овощ. Не труп.

Мне надо как-то с этим жить.

Никому я не нужен.

Детям просил не сообщать. Жене…

— Нет у меня жены, Зимин.

— А Лёля? Ольга?

— Нет. мы в разводе. У нее ребенок грудной. Зачем я ей?

— Матвей…

— Не смей, Зимин. Не смей ей сообщать. Ты же знаешь, что она примчится. Взвалит на себя этот груз. Будет ухаживать, пытаться меня поднять. Зачем? Пусть живет своей жизнью. Счастливо.

Я не хочу быть обузой ей.

Не имею права.

— И в санаторий к ней меня не отправляйте. Пожалуйста.

Меня везут в другое место.

Реабилитация, которая мне не нужна, но отказаться не могу.

Заставляют. Зимин, Зверев, Миронов.

Сговорились.

Врачи говорят, шансы есть, надо лечить, работать. Даже зрение можно вернуть.

Но я не хочу.

Я умереть хочу.

Только… только перед концом я хочу увидеть… нет, почувствовать ее.

Лёлю.

Услышать, что она меня простила…

— Лёля… Лёля…

Говорят, у слепых чуткий слух. Но это у тех, кто слеп от рождения. У меня пока еще не сильно лучше стал. И всё-таки я слышу, как открывается дверь.

— Кто здесь?

Глава 21

Я молчу. Просто смотрю. Стараясь не дышать даже.

Я не хочу, чтобы он узнал.

Почему-то я знаю, что будет, если он поймет.

Он…

Он прогонит меня. Делаю шаг, еще…

Застываю.

— Кто здесь?

За спиной шум, дверь я не закрыла, поворачиваюсь, вижу входящую медсестру с капельницей, она смотрит на меня удивленно, а я поднимаю руку к губам, смотрю, умоляя молчать.

Она кивает, понимающе…

— Я тут, товарищ генерал, я. Ваша медсестра. Капельницу будем ставить.

— Зачем?

— Витаминчики, вы же знаете? У нас только витаминчики. Реабилитация.

— Зачем мне она?

— А вот затем… Чтобы эта ваша Лёля, которую вы всё зовете, пришла, увидела, какой вы красавчик у нас, да?

Она поворачивается, смотрит на меня, мы узнаем друг друга. Всё-таки я проработала до декрета долго, почти со всем персоналом санатория успела познакомиться, пусть и шапочно. Ну, конечно, имя мое могли знать. А вот историю мою… Я не афишировала, да и Сан Саныч сплетни не приветствовал, так что… Но по глазам медицинской сестры я понимаю — она догадалась.

Может, соединила в голове имя Ольга и Лёля… Может, что-то другое.

Кивает мне еще раз, но продолжает работать.

— Давайте, товарищ генерал, руку вашу.

— Может, не надо?

— Опять капризничаете? Доктора позову.

— Доктор сегодня отмечает.

— Есть такое дело. Все отмечают.

— Совсем все?

— Ну, не совсем, я же с вами вот… И не выпить.

— Иди, сестра, выпей, что ты со мной возишься? Я… отработанный материал.

Слушаю его, а у самой сердце сжимается.

Что с ним произошло? Как? Когда?

Я же ничего не знаю!

Ничего!

Вспоминаю, как раньше сны свои вещие видела.

Роюсь в памяти…

Нет. Не было ничего.

Не было.

Словно отрезало.

Возможно, и так.

Отрезал меня Матвей от себя. А меня от него. И всё…

Заговоренный мой.

Как же это так с ним случилось? Почему?

Стою, пошатываюсь, с ноги на ногу переминаюсь, еле дышу.

— Сестра.

— Что?

— Ты тут одна?

— Одна, а что?