Свет любящего сердца - Грейс Ливингстон-Хилл

— Как! Потому что Дан не стал бы жить в таком месте — где все работают днем, это же рабочий квартал!

— Почему не стал бы?

— Как почему! Вот глупенькая! Как будто человек из семьи Барронов не может устроиться в приличном месте. Я уверена, что это не его настоящий адрес.

— Нет, Лиза, это его адрес. Я была у него вчера! — раздраженно воскликнула девушка, запечатывая очередной конверт и бросая его в кучу других на столе.

— Как? Ты была у него? Ты что, ездила в тот немыслимый квартал ночью, одна? И нашла там Дана?

— Почему немыслимый? Обыкновенный квартал, тихий дом, на тихой улице. Там много людей живет, и вполне приличных. Комната у него большая, два окна, на втором этаже, и мебель хорошая, и у них там вполне уютно. Немного старомодно, конечно, но чисто и прилично, и ему, по-моему, там нравится. Он живет с приятелем, они вместе учились в колледже. Хотя мне показалось, они были не слишком рады меня видеть. Они как раз собирались уходить.

— Ну еще бы! Мужчинам только бы вырваться из дома. Вот, наверное, Джеррольд Баррон удивился бы, узнав, что его добродетельный сынок такой же, как остальные. И что, ты узнала, куда они собирались?

— Да, — ответила девушка. — И ты очень удивишься, если узнаешь. Они шли на молельное собрание.

— То есть в церковь?

— Нет, это было не в церкви. Это что-то вроде проповеднической миссии, мне так показалось.

— О! А ты откуда узнала, куда он идет? Он мог сказать тебе все, что угодно.

— Нет, это не он мне сказал. Я пошла туда с ними, и сама все видела.

— Ты пошла с ним! Он что, тебя просил об этом?

— Нет, наоборот, он не хотел меня брать, я сама напросилась. Захотела пойти, и пошла. Он там пел. Знаешь, Лиза, у него потрясающий голос. Я такого никогда в жизни не слышала. Если бы он выступал на оперной сцене, он был бы мировой знаменитостью!

Лиза на секунду задумалась, потом сказала:

— Да, правда, у Джеррольда тоже был прекрасный голос! — И в глазах ее промелькнула тихая грусть. Но она быстро вернулась от воспоминаний к реальности. — Ах, так вот где ты была вчера! А ведь знала, что у нас гости и мы тебя ждали! Ты неизвестно с кем пошла в какой-то балаган, а твой жених тут бродил один и утешался вином, все самое лучшее вино у нас вылакал!

— Поэтому я и ушла вчера из дома! — спокойно ответила Корали. — Я знала, что здесь соберется сброд, и, кстати, не собираюсь выходить замуж за Эррола Ханта. Я вообще больше не хочу его видеть!

— Коринна! Что ты! Что говоришь, дурочка! Он богатый, он может дать тебе что угодно. Он готов все это богатство сложить к твоим ногам. А ты ушла, бросила его, он тут напился, и все из-за безнадежной любви к тебе!

— О господи! Да как будто я его не знаю. Ты позволяешь ему приходить, ломиться ко мне в дверь, звать меня, когда он даже уже не в состоянии выговорить мое имя. И в таком состоянии он каждый раз приходит и предлагает жениться. Ты что, думаешь, мне хочется выходить за человека, который тем показывает любовь ко мне, что напивается как свинья? Нет! И тебе пора уже это понять, Лиза. Я никогда, никогда в жизни не выйду за Эррола Ханта, так можешь ему и передать! Он мне противен, и я не хочу больше иметь с ним дела! Если у меня не будет другого выхода, я обращусь за помощью к брату!

Лиза стояла и смотрела на дочь в полном изумлении. Ей случалось видеть ее в ярости, в бешенстве, иногда она открыто дерзила, но сейчас впервые перед ней стояла спокойная, уверенная в себе женщина, которая знает, чего хочет, и намерена этого добиться.

Лиза побагровела от гнева:

— Что-что? Ты собралась идти за помощью к своему брату? Да какое право ты имеешь называть его братом, я тебя спрашиваю? Я тебе разве разрешала это? Только посмей еще хоть раз так его назвать, и я отниму у тебя все твои деньги, а тебя отдам под суд, и тебя отправят в сумасшедший дом! Ты, наглая маленькая тварь!

Лиза вдруг кинулась к Корали и, замахнувшись изящной, белой, ухоженной рукой, ударила дочь по лицу, в кровь разбив нежные губы. Удар был очень сильным, Лиза была в ярости, и глаза ее сверкали холодной стальной синевой.

Корали не пошевелилась. Словно она ожидала этого удара, и была готова к нему, и теперь приняла его стоически, спокойно, даже не моргнув.

Лиза отшатнулась как разозленная пантера и с ненавистью уставилась на своего, ребенка, видя, как на глазах распухает ее щека и краснеют царапины от ногтей.

— Очень жаль... — прошипела она в неистовой злобе, — очень жаль, что я не бросила тебя еще в роддоме, надо было бежать одной, без тебя!

Каждый раз в припадке сильной ярости Лиза говорила одно и то же, так что Корали уже слышала это. Обычно ее реакцией были рыдания от бессильной ненависти и злости.

Но сейчас на лице девушки не было слез, она стояла очень бледная, очень спокойная и смотрела на свою мать взглядом, которого та никогда еще у нее не видела. Лиза замерла перед ней, тяжело дыша, сцепив пальцы с побелевшими костяшками, и Корали, со смертельно бледным, застывшим лицом, проговорила страшным, тихим голосом:

— Ты даже представить себе не можешь, как я об этом жалею!

Лиза дико вытаращила на нее глаза, словно не могла поверить услышанному. Она высоко подняла подбородок, надменно откинула голову и сказала свистящим шепотом:

— А за это ты ответишь, девочка, еще как! Уж я позабочусь, чтобы ты горько пожалела о своих словах!

Потом резко развернулась и в бешенстве выскочила вон.

Корали заперлась на замок и бросилась на постель. Слез у нее не было. Всю ее била жестокая дрожь, словно в приступе лихорадки.