Лес - Челси Бобульски

— Очевидно, это легко для всех, кроме меня, — говорю я, закрывая за собой дверь. — Потрясающе.

Он протягивает руку и хватается за стол.

— Этот стул — гениальный! Кто придумал это устройство? Я должен встретиться с его создателем.

— Это может быть немного сложно, — говорю я, — учитывая, что, по-моему, это было изобретено Томасом Джефферсоном. Ну, не этот конкретный стул, а оригинальная идея для него.

Он сводит брови вместе, создавая ямочку между ними.

— Этот мятежник?

— Полегче, Брайтоншир. Ты сейчас в Америке, и мы склонны думать о нём как о праотце.

Он стискивает зубы.

— Прошу прощения.

— Вот, — я протягиваю ему хлеб. — Это немного, но это должно тебя поддержать, пока мама не уснет, и я не смогу принести тебе настоящую тарелку еды.

— Настоящая еда? — он хмурится. — Этот хлеб ненастоящий?

— Нет, это не… — я вздыхаю. — Это просто ещё одна фигура речи. Хлеб настоящий, так что ешь.

Он откусывает кусочек и закрывает глаза.

— Восхитительно. Это сделала твоя мама?

Я киваю.

— Она покрывает его этим травяным маслом, прежде чем испечь. Посрамляет каждый продуктовый французский хлеб.

Он доедает хлеб и слизывает крошки с пальцев. Я пытаюсь не замечать, какими мягкими выглядят его губы, странно женственный контраст с твердостью всего остального, как у рок-звезд восьмидесятых. Я языком провожу по внезапно пересохшим губам.

— Что ты ожидаешь найти? — я спрашиваю его. — В дневниках?

— Я не уверен, — говорит он. — Возможно, вообще ничего, но это единственное место, с которого я могу начать.

— Завтра мы обыщем папин кабинет. Мама уходит на работу ровно в семь тридцать и вернётся домой не раньше половины пятого или около того, что должно дать нам достаточно времени. — Мне придётся пропустить школу, — говорю я больше себе, чем ему, — но что здесь нового?

Он прочищает горло.

— Ты всё еще скрываешь моё присутствие от своей матери?

— У меня нет особого выбора. Если она узнает, что я сделала, она просто взбесится и расскажет дяде Джо. И тогда у нас обоих будут серьёзные неприятности, — я искоса смотрю на него. Я удерживаю его взгляд, чтобы он понял важность того, что я говорю. — Ты должен оставаться скрытым.

Черты его лица смягчаются.

— Я сделаю всё, о чём ты меня попросишь.

У меня перехватывает дыхание от искренности в его голосе и от того, как он смотрит на меня полуприкрытыми глазами с густыми светлыми ресницами и тёмными бровями.

— Спасибо.

Он пожимает плечами.

— Это меньшее, что я могу сделать в ответ на доброту, которую ты проявила ко мне сегодня.

Я сажусь на край своей кровати.

— Есть кое-что ещё, что ты мог бы сделать.

Его бровь выгибается.

Я указываю на кубик Рубика.

— Научи меня, как ты это сделал?

ГЛАВА XVI

Два часа спустя Брайтоншир научил меня, как победить кубик, от которого я отказалась много лет назад, и я объяснила (используя как можно меньше технически подкованных слов, чтобы он не смог ничего воссоздать) каждую вещь в моей комнате, как и обещала, от причины, по которой мой матрас такой мягкий, вплоть до электричества, питающего верхний вентилятор и маленький телевизор в углу. Как только я включаю телевизор, он прикован к месту. Даже когда я приношу ему тарелку с остатками еды, он только ковыряется в ней, прокручивая каналы, как я ему показывала и, комментируя моду, то, как все разговаривают, в каких затруднительных ситуациях они оказываются. Я слежу за тем, чтобы он держался подальше от образовательных программ и новостей, надеясь, что ситкомы научат его достаточно, чтобы понять, почему я одеваюсь и говорю так, как я делаю, но недостаточно, чтобы действительно изменить ход истории.

Ему нравится «Трое — это компания», но он говорит, что это слишком соблазнительно для моей женской впечатлительности. Часть меня хочет сказать ему, чтобы он сам предложил это и показать ему палец, но он, вероятно, всё равно не понял бы, что я делаю. И, кроме того, это довольно мило, особенно когда он попадает на канал «Телевизионный магазин» и говорит:

— Эти чрезмерно блестящие шарики должны имитировать бриллианты? Неужели эта женщина никогда не видела настоящего бриллианта?

— Это кубический цирконий, — говорю я ему, присаживаясь на край кровати, — и это для людей, которые не могут себе позволить или не хотят тратить деньги на настоящую вещь.

Он прищелкивает языком по небу.

— Неужели женщины вашего времени настолько уступчивы, что принимают поддельные бриллианты от своих поклонников вместо настоящих? Я верю, что в моё время женщина плюнула бы мне в лицо, если бы я выкинул такую глупость, и я бы не стал её винить.

Я растягиваюсь на животе, просовываю пальцы в дырки в афганке, которую связала моя бабушка, и наблюдаю за ним. Он сидит перед телевизором, как ребёнок, прижав колени к груди, обхватив ноги руками.

— Ты богат? — я спрашиваю его.

Он смотрит на меня впервые с тех пор, как включил телевизор.

— Извини, грубый вопрос, — говорю я. — Это просто… ты один из тех людей, которые могут позволить себе настоящие бриллианты?

— Какое это имеет значение?

Я пожимаю плечами.

— На самом деле никакого. Просто думаю, что, возможно, если бы у тебя не было такой возможности, ты бы увидел ценность в возможности подарить своей, э-э, «поклоннице» что-то приятное, даже если это не «настоящая вещь».

Он хихикает.

— Она была бы моей леди, а не моей поклонницей, и, отвечая на твой вопрос, я не принц и не нищий.

Да, конечно. Это ответило на мой вопрос, всё в порядке.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне что-нибудь о себе, или ты собираешься заставить меня называть тебя Брайтоншир всё время, пока ты здесь?

Он нажимает пальцем на кнопку выключения, и экран становится чёрным. Он отворачивается от него и опускает одну ногу, другое колено всё ещё поднято, его рука покоится на нём. Поза модели, такая, которая говорит: «Я знаю, что ты хочешь меня», щеголяя в новых обязательных джинсах на Таймс-сквер. Но он не выглядит самодовольным, или как будто он делает это нарочно, чтобы выглядеть сексуально или что-то в этом роде, как сделал бы парень из моего времени. Вместо этого поза выглядит естественной. Я так и вижу, как он вот так сидит перед камином. Или, может быть, на большом широком крыльце, окруженном зелёными холмами и сумеречно-оранжевым небом, затянутым дымом.

— Я Генри Дюрант, — говорит он с акцентом, подчеркивающим его слова, — сын Агустуса и Селии Дюрант, барона и баронессы Брайтоншир.

— Барон? Значит, ты богат.

— Не совсем, — говорит он. — У нас есть