Лес - Челси Бобульски

Странно сидеть здесь и разговаривать о лесе с кем-то, кто не является Пэришем или дядей Джо. Как в тумане, как будто я знаю, что нахожусь во сне, и я просто жду, когда проснусь. Но это тоже в некотором роде приятно. Впервые почти за два года мне не нужно притворяться, что то, что я делаю, не опасно, чтобы защитить мою маму, и мне не нужно выполнять приказы дяди Джо. Я могу просто быть собой. У меня даже с Мередит этого больше нет.

— А теперь, мадам, пришло время вам назвать мне своё имя.

Генри наклоняет голову вперёд, изучая меня. Его волосы падают на глаза, и он откидывает их назад, густые золотые пряди поглощают его пальцы.

— Или, может быть, вы хотите, чтобы я догадался?

Это может быть весело.

— Дерзай.

Он улыбается.

— Мэри.

— Нет.

— Сюзанна?

Я качаю головой.

— Доркас.

— Это вообще настоящее имя?

— Оно так же реально, как Винтер.

Я ахаю.

— Ты мошенничал. Ты слышал, как мама произнесла моё имя.

Его глаза вспыхивают.

— Осторожнее, мадам. В моё время назвать человека мошенником, значит поставить под сомнение честь самого человека.

— Без обид, — говорю я, поднимая руки вверх, мои пальцы просовываются сквозь дыры в афганке. — Это была шутка. Я знаю, что на самом деле ты не мошенничал. Ты просто… утаил информацию, — я ничего не могу с собой поделать. — Чтобы повести себя как капризный ребёнок.

— Прошу прощения?

— Это называется сарказм, Брайтоншир, — говорю я. — Когда-нибудь слышал об этом?

— Генри.

— Хмм?

Его улыбка кривая, как и вешалки, всё ещё болтающиеся в моём шкафу.

— Зови меня Генри.

— Хорошо, — говорю я, вытаскивая пальцы из афганки и садясь. — Генри.

— В моё время использовать сарказм — значит проявлять неуважение к компании, в которой ты находишься.

— Не здесь. Ну, думаю, иногда это происходит и здесь, но большинство людей используют сарказм в шутливой форме или для поднятия настроения.

Он сидится во вращающемся кресле, его поза строго прямая.

— Например?

— Ну, я могла бы сказать своей лучшей подруге, что ненавижу её, и она поймёт, что это означает, что я действительно люблю её и не знаю, что бы я без неё делала. Или моя мама может спросить меня, как дела в школе, и я могу сказать «отлично», а на самом деле иметь в виду «ужасно», и она поймёт это по моему тону и обнимет меня или спросит, что случилось. Разве люди в ваше время не делают этого?

— Я полагаю, что да, иногда. Хотя, должен сказать, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл меня… как это было слово?

— Капризный ребёнок.

— Ах да, как ребёнок.

— Что ж, привыкай к этому, Брайтонш… Генри. Это единственный способ выжить здесь.

Не то чтобы ему нужно было долго выживать. И вообще, зачем я ему это рассказываю? Он просто собирается просмотреть семейные архивы, выяснить всё, что ему нужно знать, а затем он вернется в своё время, прежде чем поймёт, что его ударило.

Максимум один или два дня.

Прямо перед сном я показываю ему, где находится ванная, и объясняю, как работает туалет, что, поверьте мне, я никогда не хотела бы делать снова. Я протягиваю ему свои самые мешковатые спортивные штаны и футболку штата Огайо, которая мне немного велика, но, вероятно, подойдет ему как вторая кожа. Пока Генри переодевается, я спускаюсь в гараж и достаю свой старый спальный мешок из хранилища, стараясь не производить слишком много шума — мама в последнее время плохо спит, и её легко разбудить. Спальный мешок пыльный и пахнет спреем от насекомых, смешанным с нафталином, но это сработает. Я уже всё приготовила, вытирая пыль влажной тряпкой, когда Генри на цыпочках возвращается в мою комнату, застегивая молнию на брюках.

Узкий, свободный. Узкий, свободный.

— Чудесно, — говорит он приглушенным шепотом.

— Эм, да. Я полагаю.

Он опускает шнурок и начинает осматривать свою рубашку, которая до смешного обтягивает и демонстрирует всё. Единый. Хребет. Из. Мышц.

Мои щеки пылают, и вместо этого я смотрю в пространство над его плечом.

— Я очень скучаю по длинным рукавам, — говорит он. — Скажи мне, разве ты не умираешь в такой лёгкой ткани?

— Ну, у нас есть такая маленькая штука, называемая печью, на зиму, которая согревает дом, — говорю я, — но в это время года она тебе на самом деле не нужна. Если ночью становится холодно, ты просто набрасываешь ещё одно одеяло, а если днём становится холодно, ты надеваешь свитер. У свитера рукава длиннее, — добавляю я, видя замешательство в его глазах.

— Очаровательно.

Если бы это сказал кто-нибудь другой, я бы подумала, что это сарказм. Но в его голосе слышится удивление, и я знаю, что он действительно очарован.

Я указываю на спальный мешок.

— Я устроила кровать на полу. Я могу взять это, если ты хочешь настоящую кровать, так как ты гость и всё такое.

Что я могу сказать? Моя мать правильно воспитала меня.

Он склоняет голову.

— Я не могу пойти на это. Я посплю на полу.

Я собираюсь сказать, одевайся и забирайся в постель, но, когда я отворачиваюсь, я кое-что понимаю.

Я поворачиваюсь назад.

— Это потому, что я девушка?

— Конечно.

Ладно, просто чтобы внести ясность.

— А ты парень?

Он ухмыляется.

— Я уверен в этом.

— Хорошо, так вот в чём дело. В моё время женщины равны мужчинам, а это значит, что я могу спать на полу так же, как и ты. Я бы, наверное, также сделала это лучше, — говорю я, поддразнивая его.

— Как, скажи на милость, ты бы «сделала это лучше»?

— Я бы… поспала подольше. И глубже.

— А.

— Вот что я тебе скажу, — говорю я, хватая свой рюкзак из угла комнаты и роясь в переднем кармане в поисках оставшихся денег из торгового автомата. Я вытаскиваю четвертак. — Сыграем. Победитель получает кровать. Орёл или решка?

Он скрещивает руки на груди.

— Орёл.

Я подбрасываю монету в воздух. Она закручивается спиралью кувыркаясь, приземляется мне на ладонь и…

— Орёл.

Так я внесла свою лепту в защиту женщин, сделав всё справедливым и равным.

— Кровать в твоём распоряжении.

Я начинаю двигаться к спальному мешку, но чувствую давление на тыльную сторону коленей, и мои ноги вылетают из-под меня. Моя голова откидывается назад, и моя шея прижимается