Сумасшедший декабрь - Наталья Евгеньевна Шагаева

с новой силой, ломая сопротивление, срывая заколку, зарывается в волосы, сжимает, чтобы не смела больше отказывать. И вот я уже сама хватаю его за шею, царапаю затылок и слышу хриплый стон в ответ. Кусает мои губы. Немного оглушает, когда Максим дергает за волосы, вынуждая запрокинуть голову. Его горячие губы оставляют ожоги на скулах, шее, царапает зубами. Такой неистовый, горячий, неутомимый. Это грубо, грязно, развратно, но так сладко, что я кусаю губы до боли, чтобы не закричать.

— Ты охрененно сладкая, — произносит мне в шею, задыхаясь вместе со мной. Резко подхватывает за талию и сажает на стиральную машину. В темноте сношу своим задом что-то, что с грохотом летит на пол. Раздвигает ноги, помещаясь между ними. Чувствую, как расстёгиваю рубашку и ладони сами ложатся на его сильную, горячую грудь. Мышцы каменные, рельефные, живые от глубокого дыхания.

Дергает за пояс мое платье с запахом, раскрывает полы, и горячие руки уже на моей коже. Содрогаюсь от каждого его прикосновения, царапая его грудь. Мы словно прошли точку невозврата, и уже на все плевать.

Он, как молодой зверь, дергает чашечки лифчика, обнажая грудь, и тут же впивается в нее губами. Я жду очередного напора, но Максим ошарашивает меня нежностью, словно моя грудь — что-то очень ценное. Целует, водя губами по полушариям, аккуратно всасывает соски и ласкает кончиком языка, одновременно приподнимая грудь выше.

Бесстыдно прогибаюсь, подставляя грудь, зарываюсь в его волосы, сжимаю. Сама не понимаю, что творю, но это так пронзительно сладко и невыносимо хорошо. Я даже не могла подумать, что этот молодой парень может быть таким жарким и опытным. И мне, как бесстыдной девке, хочется, чтобы сдавил мою грудь сильнее. Соски ноют под его губами, требуя большего.

— Бл*ть, Кристина, — возбуждённо ругается и, словно читая мои мысли, кусает, жадно всасывая. Понимаю, что нужно молчать, но стоны вырываются сами собой. — Тихо, королева, — ухмыляется, довольный своей победой. Отрывается от моей груди, обхватывает шею, немного сжимает и дышит в губы. И мне совсем не страшно. Я дрожу от возбуждения, мне дико нравится все, что происходит. Я хочу этой необузданной ласки и сокрушающей грубости.

Пальцы ласкают мой живот, скользят ниже и еще ниже. Сжимаюсь, когда наглые пальцы вторгаются в трусики и без промедления раскрывают складки. А там давно мокро, настолько, что мне стыдно. Я словно пала перед Максимом.

— Тело никогда не обманывает, королева, — хрипит в мои губы.

— А-а-а-а-а, — не сдерживаюсь, когда его пальцы грубо проскальзывают внутрь меня.

— Тихо! — рычит, кусая меня за губу, продолжая проталкивать пальцы все глубже и глубже. — Ты еще покричишь, очень громко покричишь подо мной, — нахально заявляет он. Вынимает из меня пальцы, размазывая влагу по складкам, задевая клитор. — Какая горячая, мокрая, тесная, с ума сойти можно.

Растирает клитор, вновь прикусывая мою губу, не отпуская. Мои ногти расцарапывают его сильные плечи, потому что я на грани фееричного взрыва, меня трясёт и выгибает. Низ живота болезненно тянет, а клитор пульсирует под его пальцами.

— Ты даже не представляешь, как я тебя хочу. Никого так не хотел. Словно голодал всю жизнь, — шепчет мне губы, ловит мои рваные всхлипы и еще сильнее растирает клитор. — Голодал по тебе, — сжимает шею сильнее, хватаю воздух, но вместо того чтобы испугаться, начинаю содрогаться, кончая. Это оглушительно быстро для меня. И настолько сильно, что даже больно. Словно я тоже всю жизнь голодала. Голодала именно по этому парню.

Невменяемая, содрогаюсь, сокращаюсь в мощном диком оргазме. Это так оглушительно сладко, что я ничего не слышу, не вижу. Уже сама кусаю губы Максима, чтобы не кричать, потому что сделать это тихо просто невозможно.

— Да, ты оху**но прекрасна и чувствительна, — отодвигает мои трусики, слышу звук расстегивающегося ремня и трезвею. Да, именно трезвею, будто я все время была пьяная и только сейчас сообразила, что делаю. Отталкиваю Максима со всей силы, на которую сейчас способна.

— Уходи! — меня накрывает волной осознания происшедшего. Так горько и противно от себя, что голос дрожит.

— Крис… — обхватывает мои колени.

— Я сказала, прочь из моего дома! — шиплю сквозь зубы, начиная рыдать. — Боже, как же это все мерзко!

Максим замирает, слышно только его тяжёлое дыхание и мои всхлипы.

— Да уйди ты, наконец! — отталкиваю его руки, сползая с машинки. Пытаюсь запахнуть платье дрожащими руками.

— Ты такая лицемерная, Кристина, — слышу звук застегивающегося ремня. — Поэтому так живешь, что не можешь быть честной перед собой! — пренебрежительно кидает он мне, открывает дверь и выходит из ванной. Пытаюсь завязать платье, но ничего не выходит, руки не слушаются. Откуда этот пацан может знать, как я живу?! И ведь он прав, попадает в точку. Мне ведь мерзко не от Максима, а от себя. Это мой дом, дом семьи, мужа и дочери, которые спят в нескольких метрах. А я, как шлюха, отдалась и кончила в объятья чужого мужчины. Так даже шлюхи не поступают.

На дрожащих ногах выхожу из ванной, морщусь от света, оглядываюсь, Максима нет. Иду в прихожую, запираю дверь на все замки. Холодно, обнимаю себя руками. На кухне приоткрыта дверь на лоджию. Выхожу. Глотаю воздух, несмотря на озноб. Вижу на подоконнике сигареты и зажигалку Максима. Вынимаю одну, прикуриваю, закашливаюсь от терпко-горькой дозы никотина, но все равно курю, пытаясь вытравить из себя ощущение мерзкой измены. Снова затягиваюсь, очень крепкие, я и не курю вовсе, так, баловалась по молодости, иногда кальян в компании, но и то это было так давно. Работа, дом, семья, отсутствие друзей, нет ни времени, ни желания развлекаться. Вижу, как машина Максима мигает фарами и выезжает со стоянки. Тушу недокуренную сигарету и захожу на кухню.

Убираю со стола, тихо мою посуду. На столе стоит недопитая бутылка игристого, хватаю ее, глотаю прямо из горла и иду в ванную. Включаю свет, запираюсь и делаю еще несколько глотков. Поднимаю с пола сброшенное со стиральной машины полотенце и гель для душа. Еще пару глотков, замечаю на кафеле что-то блестящее. Поднимаю. Крест на черной кожаной плетеной веревке. Необычный крест. С гранями, без распятья. Это Максима. Я лапала его, как голодная гулящая кошка и, видимо, сорвала с него этот крест. Сжимаю в руке, допиваю вино.

Раздеваюсь, закидываю в машинку вещи, которые пропахли терпким запахом Максима. Встаю под душ, беру губку, щедро поливаю гелем и остервенело, до красноты тру тело, пытаясь смыть с себя измену. Но она не смоется никогда. И ведь Максим прав. Я лицемерка. Мне понравилось. Я глотала его, как недостающий кислород. Словно в