Пообещай мне это - Ханна Берд

Картина в голове вызывает резкий смех, и я плотно сжимаю губы, чтобы не разбудить Ниам и остальных. Если бы я не знала лучше, я бы сказала, что уголки губ Каллума дрогнули в намёке на улыбку.

Ниам потягивается во сне, и наши взгляды одновременно опускаются вниз. Её крошечная ножка выскальзывает из-под пледа и ложится мне на бедро. Я смотрю на неё, пересчитываю пальчики — сначала один раз, потом ещё пять — отворачиваюсь и втягиваю рваный вдох.

— Что тебе снилось?

— Мм? — я резко поднимаю голову к Каллуму. Он внимательно наблюдает за мной, изучая мою реакцию. Мне слишком больно, чтобы спрятать то, что он видит.

— Наверху ты не слышала, как я стучал, потому что видела сон. Судя по всему — плохой. — Он накручивает локон Ниам на палец и отпускает, позволяя ему упасть на её щёку. — Ты помнишь, что тебе снилось?

Я слишком быстро качаю головой, снова утыкая взгляд в колени. Перед глазами вспыхивает образ безликого врача: он входит в палату, где я только что родила живую, здоровую дочь, вырывает её из моих рук. Я с трудом проглатываю ком, когда представляю, как он уходит, а Поппи пытается плакать, но из её лёгких не выходит ни звука. Дверь захлопывается — и больше не открывается.

— Если хочешь, можем поговорить о рынке.

Боковым зрением я замечаю, что Каллум хочет этого не больше моего. Я смотрю на пальчики Ниам. Это легче, чем смотреть в глаза её отцу.

— Я бы предпочла не говорить. И сна я не помню.

Не знаю, стал ли он мягче потому, что между нами Ниам — пусть и спящая — или по какой-то другой причине, но он глухо мычит в знак понимания и отвечает:

— Я такой же. Никогда не помню снов, даже хороших. И… прости, что не поговорил с тобой.

— Мм?

— На рынке.

— Я думала, мы не будем об этом.

Он поднимает руки. — Это всё, что я хотел сказать.

Я была уверена, что последует допрос — о прилавке, возле которого я стояла, о слезах на лице, когда он подошёл… Но, может быть, он всего этого не видел. Может, этот момент был только моим.

Я поворачиваюсь к нему, кладя подбородок на колени. Впервые с моего возвращения позволяю себе смотреть на него без прикрытий. Он знаком мне, как собственное отражение, и так же мучителен. Между нами натянута спасательная линия — тонкая, хрупкая, и мне отчаянно хочется, чтобы она выдержала. В голову всплывает мысль, и я не удерживаюсь:

— Помнишь, как ты заснул на лодке по дороге к Скэллиг Майкл и во сне выкрикнул имя Мардж Симпсон?

Сначала он оторопевает, а потом его плечи вздрагивают от сдерживаемого смеха. Я не видела его таким счастливым с тех пор, как приехала — и это наполняет грудь светом.

— Помню лишь то, что ты не сказала мне об этом, — он втягивает воздух, едва не сорвавшись в громкий смех, — и я был совершенно не в курсе, почему капитан всю дорогу назад подкалывал меня про “влажные мечты”, изображая Гомера.

Я прикусываю щёку, но из носа вырывается смешок. Прижимаю ладонь к лицу, сотрясаясь от усилия сдержаться.

Он качает головой, в глазах искры веселья.

— Тогда ты была совершенно другой.

Перелом в его тоне бьёт в грудь, выбивая воздух. Я внезапно понимаю, что хочу, чтобы он и сейчас видел во мне ту — забавную, загадочную. Чёрт, я и сама хочу себя так видеть. Даже зная, что это невозможно, всё равно желаю этого.

— А теперь? — шепчу.

— Ты другая. — Он щурится. — Спокойнее, чем раньше.

От его слов мою кожу обдаёт колючим током.

— С чего ты взял, что я не всегда была такой?

Он фыркает и ловит мой взгляд так, будто говорит: да брось.

— Ты как-то заставила весь паб пить шоты в честь того, что сдала один раунд экзаменов.

— Небольшое достижение в стране, известной своим пьянством.

Он прикладывает ладонь к груди с показной обидой: — Не слышала, как болезненны могут быть стереотипы?

Я закатываю глаза, и это приносит ему улыбку, подчёркивающую линию скул и резкий срез челюсти. Его взгляд скользит по моему лицу — от чего мне одновременно неловко и дерзко, хотя я не уверена, почему.

— Неужели я так изменилась? — пробую опереться на дерзость.

Туман веселья рассеивается, обнажив правду. Он ранен — и это ранит меня.

— Ты всё та же, — бормочет он.

Не знаю, то ли это завывание ветра, то ли потрескивание огня, то ли темнота, что сгустилась вокруг, — но он смотрит прямо на меня, и я понимаю: сейчас он будет абсолютно честен, готова я к этому или нет.

— Ты всё ещё красива — это не изменится. Всё так же работаешь до упаду, и более обаятельна, чем имеешь право быть, раз мой лучший друг, похоже, сдал мою верность и встал на твою сторону. — Он коротко усмехается. — Но ты изменилась. Ты должна была измениться. Потому что та, которую я знал, никогда бы не поступила так, как ты. Не исчезла бы без слова, а потом, спустя больше десяти лет, не появилась бы снова, будто ничего не случилось.

Я это заслужила, я знаю. Но слова всё равно режут, как лезвие.

— Это случилось. — Я втягиваю неровный вдох. — И, как бы мало это ни значило… мне чертовски жаль.

Он будто сдувается — как воздушный шар, у которого развязали узелок. Когда говорит снова, голос у него хриплый, обнажённый.

— Зачем ты вернулась, Лео? После всего этого времени.

Я прикусываю нижнюю губу, взгляд скользит по комнате. Девочки в углу наконец уснули, оставив нас вдвоём в этой хрупкой тишине. Как будто весь мир сузился до нас двоих. Я понимаю, что сейчас — не время и не место для всех признаний, но я больше не могу молчать. Хочу дать ему хоть что-то. Хоть крупицу правды.

И всё же — если он не ненавидит меня сейчас, он возненавидит, когда узнает правду. И я эгоистично хочу ещё пару таких мгновений, прежде чем придётся расплачиваться за свои поступки.

— Хотела бы я верить, что мои причины покажутся тебе хоть немного разумными, Каллум, — шепчу я. Перед глазами всё плывёт — огонь, спящие гости, моё первое чувство, которое никогда по-настоящему не исчезало. Я моргаю, возвращая фокус на его лицо. — Но Ирландия… — и ты — …это единственное место, где я чувствовала себя дома. Поэтому, когда всё начало рушиться, я просто последовала инстинкту.

— Ты