Шрамы Анатомии - Николь Алфрин

Конечно?

Правда? Это было так просто?

— Правда? — спрашиваю я.

— Да. — Она пожимает плечами. — Будет приятно иметь кого-то, с кем можно учиться.

Я откидываюсь на спинку стула, кивая.

— Отлично. Значит, мы официально партнеры по учебе. Дай пять, напарник, — говорю я, протягивая ей руку через стол.

Она издает тихий смешок, и ее рука снова ложится в мою, чтобы крепко пожать ее.

Глава 13

Ставка

— Хороших выходных, класс, — отпускает нас профессор Хобб.

— Готова начать эту дикую пятничную ночь? — спрашиваю я Оливию, накидывая рюкзак.

— Не знаю. Думаешь, ты справишься? — поддразнивает она.

— Попробуй, Финч, — ухмыляюсь я.

На ее щеках расцветает румянец.

— Не волнуйся, я уверена, у тебя бывали ночи и подиче.

— Возможно, это правда, — размышляю я. Я кладу руку на ее парту, наклоняясь, чтобы быть на уровне ее глаз, в дюйме от ее лица. — Так что, полагаю, я готов ко всему, — говорю я, подмигивая, мой голос низкий и игривый.

Ее щеки краснеют, и она отводит взгляд от моего, быстро запихивая оставшиеся вещи в рюкзак. Я не могу не усмехнуться, отстраняясь и опираясь спиной о свой стол, чтобы дать ей немного пространства.

— Готова? — спрашиваю я, как только она заканчивает собирать вещи.

Она кивает, все еще явно смущенная моим прямым флиртом.

Мы выходим из здания гуманитарных наук на позднюю летнюю жару. Оливия одета в свою обычную комбинацию футболки и джинсов. Сегодня ее рубашка желтая, как солнце, и я должен признать, желтый ей идет. Этот цвет действительно дополняет ее волосы и глаза.

— Что? — слышу я ее вопрос, ее голос робкий, и я понимаю, что она смотрит на меня.

Черт. Должно быть, она поймала меня на том, что я пялился.

— Желтый — твой цвет, — честно признаюсь я, заставляя ее снова покраснеть. — Я знаю, что бледно-голубой — твой любимый цвет, но желтый тебе очень идет.

Ее брови хмурятся, и она ненадолго останавливается.

— Откуда ты знаешь, что это мой любимый цвет? — спрашивает она, делая этот очаровательный маленький наклон головы.

— Это очевидно, Финч. Твой рюкзак, твоя комната, просто мелочи.

Ее голова резко откидывается назад от удивления, эмоция, которую я не могу расшифровать, проносится по ее лицу. Через мгновение улыбка трогает ее губы, и она склоняет голову, чтобы скрыть ее от меня, проходя мимо меня, чтобы вести нас в библиотеку.

Мы поднимаемся бегом по лестнице здания, и я обязательно придерживаю для нее дверь. Внутри довольно пусто, учитывая, что это пятница, и почти все хотят поскорее убраться отсюда после окончания занятий. Обычно это был бы и я, но Оливия предложила провести наше первое учебное занятие, и у меня не хватило духу сказать ей «нет». Она и так мне достаточно подыгрывает, подстраиваясь под мое безумное футбольное расписание.

Она ведет нас к заднему столу, шагая уверенно, как будто бывала здесь миллион раз. Я был здесь всего один или, может быть, два раза за всю свою студенческую жизнь.

Она садится напротив меня и достает свои книги.

— Ты хочешь начать с материала для лаборатории или с лекции?

— Лаборатория подойдет, — говорю я, надеясь, что смогу вспомнить часть материала со среды, чтобы не выглядеть полным кретином.

— Хорошо, — говорит она, беря свой лабораторный учебник и пролистывая страницы до урока этой недели. — Я дам тебе несколько минут, чтобы изучить рисунки, а затем устрою тебе по ним викторину.

Я киваю, приступая к работе.

Около десяти минут она позволяет мне просматривать материал — кости кисти и руки, а также мышцы руки. Она использует стикеры, чтобы скрыть от меня ответы, указывая на рисунки и прося меня назвать то, на что она указывает. Она начинает с легкого, а затем становится сложнее.

— Трехгранная кость.

Черт, где это снова?

Я смотрю на рисунок, не зная ответа. Я смотрю на свою собственную руку, думая, что, возможно, это как-то поможет. Когда я не знаю, я делаю дикое предположение.

— Не совсем, — говорит Оливия, поправляя меня. — Длинная мышца, отводящая большой палец.

Что это еще такое?

Я смотрю на свою руку, пытаясь представить, где, черт возьми, это может быть. Когда я не нахожу ответа, я беспомощно смотрю на нее.

— Я понятия не имею.

Она кусает себя за щеку изнутри, выглядя задумчивой, когда ее глаза перемещаются с моих на мою руку.

— Мы можем кое-что попробовать? — спрашивает она.

— Это то место, где наша пятничная ночь начинает становиться дикой? — дразню я с усмешкой.

Она бросает на меня невозмутимый взгляд, но я вижу, что она сдерживает смех. Взяв несколько маркеров и ручку, она встает и подходит к моей стороне стола. Она садится рядом со мной, придвигая свой стул ближе к моему, и поджимает одну ногу под себя.

Я внезапно остро осознаю ее присутствие, то, как близко она ко мне. Я чувствую запах ее ванильного парфюма, когда она продевает свою руку в мою, используя обе руки, чтобы расположить мою руку. Когда она кладет мою руку ровно на стол, она берет ручку и начинает рисовать и писать на моей руке.

Она смотрит на меня сквозь свои длинные ресницы, ее лицо так близко к моему, что я почти чувствую ее дыхание на своей коже. — Все в порядке? — спрашивает она, ее голос тихий и звучащий почти нервно.

— Более чем в порядке.

Она возвращается к рисованию на моей руке и, в конце концов, переходит на моё предплечье. Розовый маркер начинается с моего запястья, медленно двигаясь вверх, но затем она останавливается.

Я смотрю вниз и вижу, что она остановилась на маленьком, розовом, выпуклом круглом шраме на моей руке, и моя кровь мгновенно стынет.

У меня похожие шрамы разбросаны по всей руке от одного из бывших парней моей мамы. Он был наркоманом и пьяницей, которому не очень нравилось, что у моей мамы есть ребенок. Он презирал меня, и всякий раз, когда я плохо себя вел, или когда он просто злился в целом, он хватал меня за заднюю часть рубашки, удерживал и тушил о мою руку свои сигареты.

Одна только мысль о боли заставляет мою руку непроизвольно сжаться в кулак.

Оливия смотрит на мгновение, в ее глазах мелькает грусть и знание.

Обычно, когда я ловлю кого-то, смотрящего на мои шрамы, я злюсь, обороняюсь, но с ней я чувствую стыд. Я не хочу, чтобы мое несчастное прошлое испортило ее представление обо мне.

Я привык, что люди пялятся на мои шрамы и спрашивают о них, и каждый раз