Прими день грядущий - Сьюзен Виггз

– Так, теперь осторожно, не напрягайся, – мягко предупредил Рурк, наблюдая, как Женевьева старательно прицеливается из принесенного им пенсильванского кремневого ружья, – но будь готова к отдаче после выстрела.

Руки Женевьевы болели от тяжести длинного ружья, а его резной кленовый приклад был влажен от ее ладоней. Стараясь успокоиться, девушка закрыла глаза и слегка отвернулась в ожидании громового выстрела.

– Нет-нет, – засмеялся Рурк, забирая у нее ружье. – Если ты хочешь куда-нибудь попасть, не нужно так крепко зажмуриваться.

Женевьева сокрушенно покачала головой:

– Рурк, я безнадежна. Кроме того, мне непонятно, почему ты настаиваешь на том, чтобы я научилась стрелять из ружья?

– Я уже объяснял тебе: просто хочу, чтобы ты научилась защищаться. Ну, попробуй еще раз.

Женевьева снова взяла в руки оружие. Стараясь более точно выполнять все наставления Рурка, она прицелилась в стоявшее в отдалении дерево и нажала на курок. В ту же секунду кремень высек искру, которая воспламенила порох. Раздался оглушительный взрыв. Женевьева, не удержавшись на ногах, оказалась на земле. В ушах у нее звенело, глаза щипало от едкого дыма.

– Дженни… – тревожно посмотрел на девушку Рурк.

Она закашлялась и села, стирая с лица копоть.

– Со мной все в порядке. Но теперь ты, надеюсь, убедился, что я никогда не научусь стрелять.

– Ничего подобного, девочка. Просто это требует практики. Филипп Гринлиф ростом не больше, чем ты, а ведь он – один из лучших охотников в округе. Поднимайся, я покажу тебе, как заряжать ружье.

Женевьева внимательно наблюдала, как Рурк засунул в конец ствола небольшой кусочек пакли и забил его тремя быстрыми движениями шомпола. После этого он положил точно отмеренное количество пороха, а затем – саму пулю, завернутую в промасленную материю. Внезапно Женевьева осознала, что ее внимание давно переключилось с ружья на мужчину, заряжавшего его. При каждом движении шомпола на руках Рурка играли мускулы, а в волосах зажигались искры солнца – все это пробуждало в девушке страстное желание прикоснуться к нему. Она с трудом сдерживала себя, крепко прижав руки к бокам.

Женевьева наблюдала за Рурком с восхищением и, в то же время, с раздражением. Безусловно, он был великолепен: так уверен в себе, так искусен во всем, чем занимался. Рурк обрабатывал землю так, словно всю жизнь только это и делал, и с ружьем обращался как самый заправский солдат.

– Интересно, есть ли что-нибудь на свете, что тебе не по плечу, Рурк Эдер? – задумчиво спросила она, больше обращаясь к себе, чем к нему.

Он удивленно поднял брови:

– Что за вопрос?

Женевьева слегка покраснела:

– Просто я сейчас подумала, как хорошо у тебя все получается. Я сама видела, как ты подковываешь лошадь, умеешь наладить плуг и даже орудуешь в кузнице. Кроме того, ты – замечательный отец, а в деревне все просто завидуют твоему урожаю кукурузы.

– Ты слишком высокого обо мне мнения, Дженни, а ведь это тобой все восхищаются.

Женевьева досадливо поморщилась:

– Надо мной все смеются за моей спиной.

Рурк покачал головой:

– Я никогда не рассказывал тебе об этом, но прошлой весной несколько человек в таверне заключили пари, что ты не протянешь и сезона.

Девушка негодующе вздернула подбородок:

– Да?! И на чьей же стороне был ты, Рурк Эдер? В ответ он раскатисто рассмеялся:

– Я выиграл по шиллингу у каждого из этих умников.

Джошуа никогда не спрашивал Женевьеву о том, что же произошло тем вечером, накануне ухода Калвина в армию.

– Я всегда считал, что мальчик должен сам выбрать свой путь, – вот все, что сказал он по этому поводу.

Мимси тяжело перенесла отъезд старшего сына, но и она сумела понять его. Куртис же и остальные дети просто гордились тем, что их брат воюет с индейцами.

Скоро Женевьева заметила, что Джошуа уже не грустит о Калвине. Напротив, он все чаше широко улыбался. Его лицо буквально светилось на позднем сентябрьском солнышке, которое робко пробивалось сквозь листву орешника. Девушка с любопытством посматривала на своего компаньона. Она впервые видела Джошуа в таком настроении. Казалось, он весь исполнен предвкушения чего-то хорошего.

– В чем дело, Джошуа? – не вытерпев, спросила однажды Женевьева.

– Пойдем со мной, – загадочно проговорил он, и повел ее в поля, которые они первыми засеяли весной.

По дороге Женевьева беззаботно размышляла над тем, какую же новую порцию табачной премудрости собираются на этот раз ей преподнести.

Джошуа остановился на вершине холма и склонился над табачным кустиком.

– Посмотри, – сказал он, прикоснувшись пальцами к одному из широких листьев растения, который был весь в пятнах и покрыт каким-то серым налетом.

Сначала Женевьева решила, что табак поражен болезнью, но веселый блеск в глазах ее компаньона говорил совсем о другом.

– Созрел, – просто объяснил Джошуа. – Слава Богу, он созрел, я то я уже начал бояться, что холода подведут нас. Теперь они не страшны нам: табак можно убирать.

Женевьева и сама догадывалась, что скоро нужно будет убирать урожай, и все-таки не смогла сдержать радости. Испустив восторженный вопль, она подпрыгнула и обняла Джошуа, который со смехом закружил ее на холме.

– Мы победили, компаньонка! – провозгласил он, опуская Женевьеву на землю.

Никогда еще она не чувствовала такого удовлетворения. Джошуа отправился домой, чтобы привести мальчиков и принести косы, а Женевьева в сладком упоении подняла лицо и руки к осеннему солнцу. Его тепло опустилось на нее, словно золотой занавес, полный надежд и обещаний.

Амбары уже наполовину заполнились сохнущим табаком. Повсюду висели связанные за стебли пучки, задевая во время работы Женевьеву за плечи. Джошуа с мальчиками продолжали убирать в поле урожай. Куртис неутомимо выводил песню за песней, и от этого у всех было праздничное настроение.

Неожиданно в амбар с мрачным видом вошел Джошуа. Куртис держался позади отца, но уже не пел.

– Ночью ожидается сильный мороз, – спокойно сказал Джошуа.

Женевьева отложила в сторону связку табака и вытерла руки о фартук.