Секрет актёрского мастерства - Инна Ласточка (Ness Quik)

Огюстус хмыкнул.

— Ты права. Но на всё есть свои причины. Не я создал это разделение, так уж сложилось, что некоторые артисты не в состоянии держать баланс…

— И поэтому вы не тренируете их? Не даёте даже шанса научиться балансу? — Музу так возмутил его ответ, что она решила уйти из театра немедленно, если он не даст ей значимых аргументов в свою защиту.

Огюстус вздохнул.

— Я не тренирую их, потому что они опасны для других артистов и… — он переглянулся с Ксандром. — Ладно. Ты, наверное, считаешь, что я несправедлив, но я не могу иначе. На обратной стороне мира, а если быть конкретным, прямо здесь, в нашем театре, скрываются члены опасной группировки. Я не могу ни выследить их, ни поймать. Они заманивают молодых актёров, таких как ты, что-то говорят им, что-то внушают, а потом эти самые актёры не слушают меня и теряют контроль прямо на сцене. Никто из них не может вернуться в прежнее состояние, они здесь, потому что связь с театром слишком крепка, Муза. Только самые сильные и самые опасные вспышки уничтожают эту связь.

У Музы перехватило дыхание, голос охрип и сорвался, когда она задала новый вопрос.

— Значит, Адриан…

— Да. И он тоже. Всех их остаётся лишь пожалеть, они не могут играть, больше не могут, Муза. И я не могу рисковать актёрами. В спектаклях задействованы те, кому я безоговорочно доверяю, остальных я тщательно отбираю, смотрю, чтобы не было подозрительных действий, слов, взглядов… Проблема ведь не только в том, что я могу потерять кого-то из главных актёров, хотя это, безусловно, станет трагедией. Проблема в том, что мы можем навредить людям, раскрыть себя… Обратную сторону мира нельзя раскрывать. Пресловутый же Грей своими опытами доказал это, едва не уничтожив всё население обратной стороны. И его сила лишь вполовину была в этом виновата. Обычные люди боятся, не переносят нас, и потому могут быть опасны и для нас и для самих себя.

— Но ведь, — последняя надежда вспыхнула в душе Музы лучом заходящего солнца, — можно найти этих людей, эту группировку, просто спросив пострадавших.

— Я не дурак, — произнёс Огюстус, — я пробовал. Все как один клянутся, что ничего не помнят, не знают никого странного, что всегда и до самого конца соблюдали мои требования, а потом… потом появляются новые жертвы. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне всё равно? Нет. Муза, я только боюсь за остальных. За Ксандра, — он махнул рукой в его сторону, — за Эль, за тебя… Театр погибнет, если вы все окажетесь в такой ситуации. Я уж молчу о том, что будет, если пострадают люди. Меняющих реальность объявят опасными по праву рождения и станут уничтожать даже свои. Я не могу этого допустить, как и позволить информации выйти за стены театра и попасть в огненным магам.

Муза прикусила губу.

— Простите, я думала… думала…

Огюстус отмахнулся.

— Думать обо мне ты вольна как угодно, только будь осторожна. У тебя особенный дар, Муза: ты нашла общество Мёртвых Артистов, ты встретилась со Станиславским… потеря тебя будет стоить нам целого спектакля, — он тяжело вздохнул и отвернулся. — А может, даже и больше. Показывайте, что там у вас.

Следующие несколько часов Муза и Ксандр показывали ему, чего достигли. Муза выпускала магию эмоций, Ксандр принимал удар на себя, вставал в защиту и успешно трансформировал это во что-то своё. Наиболее удачным их опытом за последнее время оказался цирк, тот, который Ксандр предложил сделать ещё в начале. Высокая детализация проявления магии Музы поражала самое смелое воображение, равно и то, как Ксандр филигранно блокировал её. Несмотря на витавшую в воздухе и физически ощутимую усталость, Огюстус оценил их усилия и разрешил снова присоединиться к общим тренингам, чтобы научить остальных. После Муза и Ксандр, наскоро пообедав, отправились на репетицию — до начала вечернего спектакля Огюстус хотел многое успеть. В столовой и по дороге на сцену Муза всё осматривалась, ловила взгляды попадающихся навстречу людей: каждая тень, появившаяся во мраке коридоров, казалась ей Адрианом, каждый раз сердце замирало от предвкушения встречи и болезненно обрывалось, не найдя её. Когда они с Ксандром дошли, наконец, до места, Огюстус уже вёл активную деятельность на сцене, давал какие-то указания Эль по роли Аркадиной, потом выбежал в центр сцены и поднял руки.

— Смотрите, — сказал он, привлекая общее внимание. — Здесь под углом сорок пять градусов будет помост, в правом углу сцена, за которой установим декорации озера. Манящего озера. Волшебного озера. И звуки повсюду. Эхо. Крики чаек. Взойдёт луна, вот здесь, — он подбежал к заднику и развёл руками над головой, — багровая полная луна. Шорох воды, шелест крыльев, звуки, кузнечики, лёгкий ветер… Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звёзды и те, которых нельзя было видеть глазом… Словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…

И пока он говорил, всё это проступало на сцене. Не порывисто, как та волна у Музы, а медленно, плавно. Появился полупрозрачный помост, сцена и озеро… декорации обратились настоящей водой, взошла луна и покрылась алой дымкой, подул ветер, принося запах тины и мокрой земли, где-то зашуршали птичьи крылья, крикнула чайка, и эхо пронеслось по сцене, откликаясь стрёкотом десятков кузнечиков. У Музы на глазах выступили слёзы. Это было так прекрасно, так невообразимо искренне и трогательно, что она не сразу поняла одну простую истину — именно это придётся сделать ей самой. Это её сцена. Её и Тригорина. Но в большей степени её. Остальные актёры будут лишь страховать, а эффекты, этот эмоциональный всплеск, меняющий реальность, должна создать она сама. Муза уже собралась поговорить об этом с Огюстусом, когда вмешалась Эль.

— Чего ты планируешь этим добиться? Что это такое? Мы же ставим классику?

Огюустус удивлённо приподнял брови.

— Да, так и должна считать Аркадина, твоя героиня. Если это вопрос от тебя лично, Ленор, я не понимаю…

— Я тоже ничего не понимаю и как раз хочу понять, — сказала Эль, отбросив со лба светлый локон. — Что ты пытаешься сделать? Как должны будут чувствовать себя зрители в этот момент?

Огюстус спустился со сцены, развернулся и, раскинув руки на фоне пустого зала, ответил:

— Какая разница? Зритель сам разберётся, что ему чувствовать, мы не