Маша и Медведев - Инна Туголукова

— Ой! — сказала Маруся. — Не может быть!..

И по тому, как она это сказала, по тому, как просияли ее глаза, Василий Игнатьевич понял, что с ней происходит. И пока он соображал, плохо это или хорошо и чем может закончиться, Маруся, снимая шубку, продолжала весело щебетать:

— А у меня сегодня счастливый день — пришло письмо от Юльки!

— Вот это замечательно! — обрадовался старик. — Мой руки, садись за стол — будем читать.

— А я уже на почте прочитала, не удержалась, — повинилась Маруся.

— А теперь все вместе почитаем. Только поешь сначала.

В будни готовил Василий Игнатьевич. И делал он это отменно, впрочем, как и всякую иную работу, превращавшуюся в его умелых руках в искусство. А Маруся возвращалась домой такая голодная!..

И, уплетая истомленное в чугунке в благословенном чреве русской печи жаркое, с солеными огурчиками, с квашеной капусткой, со столичными деликатесами, привезенными Митей, она слушала его рассказ о московской жизни — о судебном процессе, о восстановлении компании. И только обмакнув в густой соус и отправив в рот последний кусочек хлеба, увидела его смеющиеся глаза.

— Что? — смутилась Маруся. — Я опять слишком много съела? Но ведь питаюсь акридами и мокрицами! Да шесть километров по морозной дороге. Такой аппетит нагуляешь!.. И ем-то, как хорошая собака, — один раз в день…

— Ну что вы, Маша! Кушайте на здоровье! Я просто любовался вами.

— Любовались? — не поверила Маруся.

— Ну, конечно! Приятно посмотреть на человека, обладающего здоровым аппетитом и так ловко расправляющегося с содержимым тарелки…

— Да ты не слушай его, дочка, — пришел на помощь Василий Игнатьевич. — Это он тебя поддразнивает от хорошего настроения. Давайте лучше чай пить — самовар уже поспел. И торт Дмитрий знатный привез. Я таких и не видывал.

— Правда? — оживилась Маруся. — А какой? Бисквитный или песочный?

— О! — восхитился Митя. — Да вы еще и сладкоежка!

— А что это, мои милые, вы такие официальные? — удивился Василий Игнатьевич. — Почему бы вам не перейти на ты?

— А вот мы сейчас твоей наливочки выпьем на брудершафт и перейдем. Правда, Маша? — подмигнул Медведев.

И пока зардевшаяся Маруся подыскивала достойный ответ, вспомнив, что однажды они уже были на ты, генерал напомнил о Юлькином письме, и о брудершафте никто больше не поминал. Зато известие о грядущем дне рождения вызвало за столом настоящий переполох. Особенно переживал Василий Игнатьевич — как же это так получилось, что о столь знаменательном событии узналось совершенно случайно, а Маруся умолчала из ложной скромности?

— Виноват, виноват! — сокрушался старик. — Должен был давно поинтересоваться.

— А ведь вы счастливый человек, Маша, — заметил Медведев. — Родились в Рождество Христово.

— Очень счастливый, — с горечью откликнулась Маруся. — Дальше некуда. Да и Рождество-то католическое.

— Ну и что ж? Никто ведь не знает точно, когда именно родился Христос. А Рождество — оно и в Африке Рождество.

— А знаете, во сколько я на свет появилась? В двадцать три часа пятьдесят пять минут.

— Ну, вот видите! Вы просто запрограммированы на успех. А уж про то, какими путями ведет нас Господь, человеку неведомо.

— Митя, а вы надолго к нам приехали? — задала Маруся давно мучивший ее вопрос.

— Надолго, если не прогоните, — улыбнулся Медведев. — На неделю. Встречу с вами Новый год — и обратно.

— Не прогоним… — пообещала Маруся.

— А завтра поедем в Иваново покупать вам подарки.

— Что вы, Митя, какие подарки? Ни в коем случае!..

Потом она мыла посуду на кухне и слушала их тихие голоса, доносившиеся из соседней комнаты. А сердце билось и замирало от предчувствий, от предвкушения грядущей ночи. И когда в доме наконец все затихло, Василий Игнатьевич уловил чутким старческим ухом, как Маруся прошла в Митину комнату.

Она скользнула под теплое стеганое одеяло и, почувствовав, как он вздрогнул, просыпаясь, мимолетно огорчилась, что вот, оказывается, уснул, а вовсе не ждал ее, но уже сомкнулись горячие объятия, и мысль ушла, не успев оформиться и отложиться в памяти.

Это было такое счастье, что Маруся будто впала в ступор и все повторяла, все шептала ему:

— Митенька, Митя…

Утром Медведев, несмотря на решительные протесты Маруси, довез ее до школы и обещал встретить после работы — ему это не трудно и даже наоборот — приятно, да и дорога зимой не то, что осенью — стелется скатертью.

Это был чудесный длинный день. Все ее поздравляли, уборщица тетя Маня подарила теплые носки-самовязы из козьей шерсти, а больше всех расстарались первоклашки — устроили своей учительнице настоящий концерт: читали стихи, пели песни, а Намик Фейзулаев даже сплясал зажигательный восточный танец.

А потом в кабинете директора все выпили по бокалу шампанского, и к Медведеву Маша выбежала в распахнутой шубке, с сияющими глазами. И будь он чуть-чуть проницательнее, то понял бы, как она сейчас счастлива, и подивился, сколь чудесно это самое счастье красит человека, а особенно женщину, но в тонкие материи Медведев не вдавался. И не потому, что был таким уж толстокожим, а просто в голову не приходило, что это именно он виновник ее радостно-возбужденного состояния — просто молодая сильная женщина, полная жизни, берет от этой жизни все, что та может предложить ей в сложившихся обстоятельствах.

Дома Марусю ждали празднично накрытый стол и подарок, за которым Митя все же съездил в Иваново. И какой подарок! Прекрасные легкие лыжи, о которых она так мечтала, с шикарными теплыми ботинками! Это уж точно Василий Игнатьевич подсказал!

За ужином Маша выпила рюмку «Хеннесси», раскраснелась, разговорилась. Никогда еще генерал не видел свою «дочку» такой веселой, такой довольной. И печаль, всегда таившаяся в глубине серых глаз, куда-то ушла, будто и вовсе не бывала.

А утром, проснувшись на теплом Митином плече, она еще немного полежала, скрывая пробуждение, слушая его дыхание, вбирая запах мужского здорового тела, и не удержалась — потерлась щекой о гладкую смуглую кожу.

— Проснулась, соня! — Он осторожно высвободил занемевшее плечо. — Доброе утро!

А утро действительно было добрым. И день разгорался солнечный, морозный.

— Давай вставать. А то дед сейчас отправится на наши поиски.

— Ну, сегодня же суббота, — лениво потянулась Маруся. — А сколько времени?

— Да уж десятый час.

— Не может быть! — ахнула они. — Никогда со мной такого не бывало.