Сезон соблазна - Тереза Ромейн

Рождественский вечер прошел спокойно. День подарков^[1] Джулия, Луиза и леди Ирвинг провели дома, поскольку графиня, по ее словам, не желала давать чаевые половине Лондона, но на следующий день девушки все же решили выйти в город.

В то утро леди Ирвинг распорядилась подать завтрак ей в комнату и не выходила часов до одиннадцати утра. К тому времени Луиза и Джулия уже успели проснуться, одеться, позавтракать (причем Джулия, воспользовавшись отсутствием тети, позволила себе наесться до отвала, что считалось неприличным для леди) и подготовиться к выходу в город. Девушки, намеревавшиеся прогуляться по Бонд-стрит, в ожидании тетушки целый час прохаживались по холлу, стуча каблучками от нетерпения, и почти не разговаривали друг с другом, что было для них необычно.

Луиза не выглядела расстроенной, но разговаривать с сестрой ей не хотелось. Джулия тоже молчала, однако ее обуревало любопытство: интересно, как прошел позавчерашний вечер, который Луиза провела в доме Мэтисонов? Она все же сумела с собой справиться и решила не докучать сестре, не приставать с расспросами.

– Деревенских жителей видно сразу, – фыркнула леди Ирвинг, увидев, что племянницы уже одеты к выходу и ждут ее. – Вам нужно приучиться вставать с постели не раньше одиннадцати.

Графиня распорядилась, чтобы им подали карету, но Луиза предложила:

– Может, лучше пойдем пешком, тетушка? Мы и так засиделись дома.

– А как же покупки? – возразила графиня. – Мне тоже не хватает свежего воздуха, но если ты думаешь, что я собираюсь ковылять по снегу, нагруженная покупками, то у тебя не все в порядке с головой. – Мгновение подумав, леди Ирвинг продолжила: – Хотя, конечно, мы можем нагрузить покупками Симону. Что ты думаешь по этому поводу, моя дорогая? – обратилась она к горничной, ткнув ее локтем под ребра.

– Я предпочла бы ехать в карете, – произнесла Симона с невозмутимым видом.

Рискуя быть высмеянной тетушкой Эстеллой за вульгарное любопытство, Джулия, прижавшись носом к оконному стеклу кареты, жадно разглядывала улицы Лондона, по которым они проезжали. Колеса экипажей уже успели превратить снег, устлавший ночью дорогу, в грязную слякоть, но крыши домов все еще были оторочены белым пушистым кантом и походили на торт, украшенный взбитыми сливками. Витрины магазинов были уже опустошены охотниками за рождественскими подарками, но зеленые гирлянды призывно покачивались в дверных проемах, заманивая покупателей. Рождество – это время радости и светлых воспоминаний.

Вид празднично украшенного города и новизна впечатлений вытеснили из памяти Луизы и Джулии неприятные воспоминания о неприветливой леди Мэтисон.

Вскоре карета подъехала к элегантному зданию, где располагался магазин мадам Оазо, французской модистки. В отличие от многих других лондонских портних, которые только выдавали себя за уроженок Франции, имитируя акцент, мадам Оазо действительно была француженкой, как уверяла Симона.

– Это лучшая модистка в городе, – представила ее горничная. – Уверяю, вы преобразитесь до неузнаваемости. – Симона на секунду закусила губу, что свидетельствовало о наличии некоторых сомнений, а затем добавила: – Если она, конечно, вас примет.

Мастерская мадам Оазо сначала не произвела на Джулию особого впечатления. В небольшом помещении не было видно ни ниток, ни ткани, ни швейных принадлежностей. Оно выглядело безупречно чистым и уютным. Здесь недавно прошел ремонт. Симона торопливо прошла во внутреннее помещение, а Джулия, Луиза и леди Ирвинг уселись ждать модистку.

Прошло несколько минут, и Джулия нетерпеливо заерзала на месте. Ей казалось, что они зря теряют время, и она шепотом попыталась сказать об этом тетушке, но та шикнула на нее, заставив замолчать. В этот момент из задних комнат в сопровождении сияющей Симоны вышла миниатюрная худенькая женщина средних лет.

Горничная графини и модистка, одетая просто, но элегантно, в темно-синее шелковое платье с прорезанными рукавами, о чем-то оживленно говорили, энергично жестикулируя. Время от времени они поглядывали на Джулию: Симона, по-видимому, о чем-то просила мадам Оазо, а модистка, слушая ее, то кивала, то отрицательно качала головой.

Джулия плохо знала французский язык, поэтому не понимала, о чем именно говорят женщины, однако по их поведению было ясно, что речь идет о ней. Поудобнее устроившись в кресле, она постаралась казаться беззаботной, однако внутри у нее все сжималось. Джулия понятия не имела, какие вопросы обсуждают француженки, но по выражению лица тетушки – леди Ирвинг ловила каждое слово – видела, что обсуждение касается чего-то важного. Всякий раз, когда мадам Оазо соглашалась, тетя Эстелла с жаром кивала, и разочарованно откидывалась на спинку кресла, когда модистка качала головой.