Мир без конца - Кен Фоллетт

Сентябрь 1350 года выдался холодным и дождливым, но все радовались. Когда в округе собрали мокрые снопы пшеницы, в Кингсбридже от чумы умер всего один человек — шестидесятилетняя Мардж Портниха. Ни в октябре, ни в ноябре, ни в декабре никто не заболел. Похоже, чума ослабевает, с воодушевлением думал зодчий, по крайней мере на данный момент.

Возобновился приток предприимчивых сельчан в город, почти прекратившийся во время чумы. Они перебирались в Кингсбридж, занимали пустующие дома, подновляли их и платили ренту аббатству. Некоторые начинали свое дело — пекли хлеб, варили пиво, изготовляли свечи, — ведь многие мастера и все их наследники умерли. Олдермен Мерфин отменил длительную процедуру получения разрешения на открытие лавочки или рыночного лотка, выработанную аббатством. Еженедельный рынок стал оживленнее.

Постепенно Мостник сдал дома и таверны на острове Прокаженных. Его арендаторами стали энергичные приезжие и городские торговцы, желавшие улучшить местоположение своих лавок. Дорога между двумя мостами продолжила главную улицу Кингсбриджа и потому приносила солидный доход, как и предвидел строитель двенадцать лет назад, когда все сочли его безумцем.

Приближалась зима, и вновь дым из тысяч каминов повис над городом низким коричневым облаком, но люди продолжали работать и торговать, есть и пить, играть в кости в тавернах и ходить в церковь по воскресеньям. В здании гильдии прошел первый после получения хартии рождественский банкет. Мерфин пригласил настоятеля и настоятельницу. Они уже не могли навязывать свои правила купцам, однако оставались важными горожанами. Филемон пришел, а Керис, превратившаяся чуть не в затворницу, отказалась. Это встревожило мастера.

Олдермен сидел рядом с Медж Ткачихой, теперь самой богатой купчихой и самой крупной нанимательницей Кингсбриджа, а может, и всего графства. Она являлась заместительницей Мерфина и вполне могла сама стать олдерменом, если бы не тот факт, что женщины эту должность обычно не занимали.

Помимо множества других занятий, у архитектора была мастерская по изготовлению ткацких станков с ножным приводом, улучшивших кингсбриджское алое сукно. Больше половины его станков покупала Медж, но и за остальными деловитые купцы приезжали издалека, даже из Лондона. Сделать такой станок было непростой задачей, требующей большой точности и сноровки, и Фитцджеральду пришлось нанять лучших плотников. Цену на готовый станок он увеличивал больше чем вдвое против его себестоимости, и все же людям не терпелось всучить ему эти деньги.

Некоторые намекали, что неплохо бы ему жениться на Ткачихе, но эта затея не привлекала обоих. Ей так и не удалось найти мужчину, способного сравниться с Марком, обладавшим силой великана и сердцем святого. Вдова стала похожа на бочку — почти одной ширины от плеч до попы. Лакомства теперь ее главное удовольствие, думал Мостник, наблюдая, как она уплетает окорок с имбирем под яблочно-гвоздичным соусом. Лакомства и зарабатывание денег. Под конец трапезы внесли горячее вино с пряностями — гипокрас. Медж отпила большой глоток, срыгнула и придвинулась поближе к Мерфину.

— Что-то нужно делать с госпиталем.

— Ты считаешь? — Он не знал, в чем там дело. — Чума ведь кончилась, и мне кажется, людям он уже не так нужен.

— Еще как нужен. Жар-то у них все равно бывает, и боли в животе, и опухоли. Женщины не могут забеременеть, или у них случаются осложнения при родах, или преждевременные роды. Потом — дети начинают падать с деревьев. Лошади сбрасывают седоков, мужчину могут пырнуть ножом или проломить башку, чем особенно увлекаются разгневанные жены…

— Да, я понял, — отозвался архитектор, улыбнувшись ее красноречию. — А что там такое?

— Да никто не хочет туда идти. Никому не нравится брат Сайм, но самое главное — ему никто не доверяет. Пока мы тут боролись с чумой, он у себя в Оксфорде читал древние книги, а сейчас прописывает кровопускания и банки, в которые уже никто не верит. Все хотят Керис, а ее нет.

— И что же делают больные?

— Идут к Мэтью Цирюльнику, или Сайласу Аптекарю, или приезжей Марле Знахарке, но она занимается в основном женскими болезнями.

— А почему тебя это беспокоит?

— Растет недовольство аббатством. Поговаривают, если, дескать, монахи не помогают, зачем молиться о башне?

— Вот как.

Башня поглощала немыслимое количество денег. Никто не мог бы полностью ее оплатить. Единственная возможность достроить ее заключалась в сложении средств женского и мужского монастырей и города. Если город перестанет давать деньги, на башне можно будет ставить крест.

— Да, я понимаю, — нахмурился Мерфин. — Это действительно серьезно.

Хороший год, почти для всех, думала Керис во время рождественской службы. Люди невероятно быстро оправились от последствий чумы. Эпидемия не только принесла неисчислимые страдания и разрушила весь жизненный уклад, но и расшевелила народ. По подсчетам аббатисы, умерла почти половина населения, но зато уцелевшие крестьяне возделывали теперь исключительно плодородные земли, и производительность выросла. Несмотря на «рабочее законодательство» и усилия многих представителей знати, в том числе и Ральфа, по претворению в жизнь ордонанса о батраках, люди по-прежнему шли туда, где больше платили, то есть, как правило, на более плодородные земли. Зерна было много, подросли новые стада. Женский монастырь процветал, а поскольку после бегства Годвина Керис наладила хозяйство и в мужском монастыре, то и братья теперь благоденствовали, как никогда за последнее столетие. Деньги к деньгам, а улучшение жизни в селах прибавило работы и в городе, так что кингсбриджские ремесленники и лавочники потихоньку возвращали былой достаток. Когда после службы сестры выходили из собора, к настоятельнице подошел аббат Филемон: