Неизвестный сталкер - Райт Далия

Из горла вырывается жалкое задыхание — далёкое от крика ярости и ужаса, который я хочу издать. И я слышу, как он смеётся, прижавшись лицом к моей ноге и облизывая её.

В этот момент я понимаю, что самый опасный из моих мучителей — тот, с кем я провела вечер.

А где Хелисс?

Вдалеке я слышу глухие удары из коридора, будто двери захлопываются слишком резко. Они приближаются.

Внезапно дверь распахивается с грохотом и врезается в стену. Я различаю силуэт, загораживающий весь проём, и меня охватывает облегчение.

Кто-то пришёл.

Но когда я вижу, как эта тень захлопывает дверь за собой — на замок, — страх возвращается. Я хочу закричать, но не могу издать ни звука.

Двое… я этого не вынесу.

Нейт резко поднимается, ошарашенный.

— Чёрт, чувак!

А потом раздражённый:

— Занято. Валяй отсюда.

Фигура делает уверенный шаг в сторону Нейта. Несмотря на мутное сознание, я узнаю его маску. И странным образом позволяю себе отпустить всё и закрываю глаза.

ГЛАВА 16

Неизвестный

Он умрёт этой ночью.

Я видел, как он несколько капель вылил в её стакан пипеткой. Я видел, как он заставил её это выпить. Я видел, как он оттащил её наверх.

Этот придурок всё глубже увязает в своей мерзости. Он подогревает мою ненависть и вызывает во мне желание уничтожить его.

Купер, ты — м е ртвец.

Пока я пробивался через толпу, они уже были наверху по лестнице. Я поднялся по ступеням, как бык, разгоняя всё на своём пути, ни о чём не думая. Но когда добрался наверх — они исчезли.

Тогда я открывал каждую дверь — ломая те, что сопротивлялись, — проверял каждую комнату, шкаф и ванную.

Открыл ещё одну дверь. И застыл.

Она там.

Распластанная на кровати. Неподвижная. Веки тяжёлые, словно в коме.

Я обещаю ей: клянусь, я его убью.

Я захлопнул дверь за собой на замок.

Он — мой.

Когда увидел, как он вздрагивает от неожиданности, я ринулся на него. Схватил за воротник его дурацкого костюма и влепил ему удар — кулак врезается в его скулу, она трескается под моими пальцами. Его глаза зашевелились. Он пошатывается, отступает на пару шагов.

Он оглушён.

Я краем глаза глянул на неё. Она выглядит спящей — и живой.

Идеально.

Я опускаю её платье и поворачиваюсь к Куперу, когда вижу, что он приходит в себя. Он поднимается, держась за щёку, и ругается:

— Чёрт.

Я не медлю. Снова удар — и он валится. Мне приходится сдерживаться, чтобы не добить его, пока он без сознания.

Я успокаиваю дыхание и пытаюсь думать ясно. Сажаю трупа Купера в кресло посреди комнаты. Действую методично, спокойно. Теперь я полностью в рассудке.

Перерываю ящики в поисках чего-нибудь, чтобы связать его.

Канцелярский скотч.

Недостаточно.

Открываю гардероб, рыщю в шкафах.

Ремни и галстуки.

Отлично.

Снимаю маску. Хочу, чтобы он увидел лицо того, кто отправит его прямо в ад. Привязываю его запястья к подлокотникам, щиколотки — к ножкам стула и тщательно затыкаю ему рот. Проверяю карманы в поисках его ядовитых флакончиков. У него ещё три штуки. Читаю этикетку: GHB, 30 мл.

Я сжимаю зубы. Две лишние миллилитра — и доза смертельна. Меня охватывает ярость, и я бросаю взгляд на кровать. Если он был слишком щедр — всё. Она вроде бы спит, но я подхожу, чтобы проверить пульс. Посылы слабые, но ритм в норме.

Она просто спит.

Я немного успокаиваюсь. Потом возвращаюсь к другому.

Первыйудар. Он стонет. Я бью снова, пока не разбудил его. Когда он наконец открывает глаза, я щёлкаю пальцами перед его лицом.

Он вздрагивает. Понимает, где оказался. Паника.

Его крики заглушает галстук, засовынный у него в рот. Потом его взгляд натыкается на меня. Он хмурится, разглядывая моё лицо. Его глаза вглядываются в мои, и он отшатнулся.

Не знаю, что он во мне увидел, но это его испугало.

Что ж, и к лучшему.

Страх делает его зрачки блестящими, будто они просят пощады. Он суетится и пытается вырваться. Когда я показываю ему три полные флакончика, его глаза расширяются и бросают на меня молнии ненависти.

Он злится, сверлит меня взглядом. Становится ещё более возбуждённым и чуть не опрокидывает стул. Мне доставляет извращённое удовольствие видеть, как страх его терзает, наблюдать, как он извивается, пытаясь спастись. Это напоминает мне армию, когда я служил в пехоте и участвовал в своём первом рейде по нейтрализации террористической угрозы.

И вдруг меня накрывает ностальгия.

Я наклоняюсь к его лицу. Я не могу объяснить ему, что сейчас произойдёт, но рассчитываю на силу его воображения…

Снимаю галстук изо рта и откидываю его голову назад, дернув за волосы, прежде чем у него появится шанс закричать: в таком положении голос не проходит. Он может лишь стонать.

И снова.

Вижу, как он сильнее дёргается. Это вызывает у меня улыбку.

Сильным нажимом раздвигаю ему щеки и заставляю открыть рот. Его глаза в панике крутятся в глазницах, не зная, куда смотреть и за что хвататься. Затем я открываю крышку флакона зубами и выливаю содержимое прямо в его горло.

И он понимает.

Он пытается закричать громче. Бьётся. Плачет. То, что я ему влил — уже слишком.

Он умрёт.

Он это осознаёт.

Но я открываю второй флакон и выливаю его. Рефлексы рта играют против него: он глотает невольно. Больше не сопротивляется. Он плачет.

Последний выливаю с тем же чувством удовлетворения. Это доставляет удовольствие.

При обычной дозе эффект наступает через двадцать минут. Но из-за передозировки, которую я ему устроил, результат почти мгновенный. Его голова теряет всякое сопротивление моей руке. Я отпускаю — и она падает вперёд с едва слышным стоном.

Он расслаблен до того, что мышцы почти не слушаются. Слюни текут изо рта.

Дыхание медленное и сиплое.

Я наблюдаю за ним, пока он умирает. Терпеливо жду, когда он отдаст душу, бросая время от времени взгляды в сторону кровати.

Когда я больше не слышу его, хватаю его за волосы, чтобы поднять голову. Похоже, он действительно мёртв. Кладy два пальца на шее — никаких признаков жизни.

Удовлетворённый, я развязываю его. Смотрю, как его безжизненное тело тяжело падает на пол. Это не первая смерть для меня, и уже давно смерть перестала что-то значить. После семи долгих лет в армии чувствительность ушла.

Сначала доминировал инстинкт выживания: убивали, чтобы не убили тебя. Замешательство и угрызения совести затуманивали разум, вплетаясь в уже настойчивые кошмары.

Потом пришлось