Песня о любви - Эль Кеннеди

— Что?

— Ты задел мои чувства, — повторяю я, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Вчера. Ты заставил меня чувствовать себя... ничтожной. И жалкой. — Заткнись, Блейк, — ору я на себя. Но эмоции взяли верх. — Будто есть что — то плохое в том, чтобы надеть красивое платье и выйти в свет.

Уайатт заметно сглатывает.

— Ты заставил меня думать, что я сама виновата в том, что мне изменили, — бормочу я, уставившись на свои кроссовки. — Потому что я такая дура, что даже не видела этого.

Тишина с его стороны затягивается, вызывая прилив разочарования. Я нахожу смелость поднять взгляд и встречаю... ничего. Его лицо абсолютно ничего не выражает.

— В общем, — пожимаю я плечами. — Это всё, что я хотела сказать.

Но он всё равно молчит.

Сцепив зубы, я отхожу от оргстекла. Ну и ладно. Пошёл ты, мудак.

— Блейк.

Я останавливаюсь, услышав своё имя, и поворачиваюсь к стеклу.

— Что? — бормочу я.

Наши взгляды встречаются. Когда он говорит, его голос звучит низко и хрипло.

— Это больше не повторится.

Глава 9. Блейк

Хочешь знать, на что я гожусь?

Остаток дня мы почти не разговариваем.

Вот тебе и желание Уайатта загладить вину перед людьми, чьи чувства он задел. Или, может, он так делает только с сестрой. В любом случае Джиджи была не права. Когда я сказала ему, что он меня обидел, он просто перестал обращать на меня внимание.

А теперь уже почти время ужина, и я не знаю, стоит ли мне готовить стир — фрай на двоих или обойтись одной порцией. Уайатт тусуется на пирсе с тех пор, как мы вернулись с нашей библиотечной экскурсии / совершенно секретной тренировки по хоккею.

Я наблюдаю за ним из окна. Он без футболки, его волосы влажные, будто он только что искупался. Гитара лежит на коленях, и он что — то пишет в том самом потрепанном блокноте, который всегда при нем.

Отсюда, сверху, его можно принять за умиротворенного человека. Расслабленного. Но он то и дело с отвращением качает головой, что выдает истинное положение дел. Я видела, как он постоянно делал так на лодке вчера, когда его не устраивали слова на странице.

Что — то внутри меня смягчается. Мне хочется злиться на него. Ненавидеть за то, как он надо мной насмехается и высмеивает мои чувства, обвиняя в желании привлечь внимание. Но трудно удерживать гнев, когда он сидит вот так, явно борясь с чем — то внутри себя. И поскольку сентиментальность — один из моих главных недостатков, мне внезапно становится стыдно за то, что я назвала его угрюмым придурком.

Я не думаю, что его проблема заключается в перепадах настроения. Я думаю... что он застрял. Не в творческом кризисе. И не в бессоннице. Глядя на него сейчас, я вижу не парня, который срывается на всех, потому что он мудак. Я вижу человека, который недоволен своей жизнью и не знает, что делать дальше.

Не успев себя остановить, я выхожу на улицу и спускаюсь по ступенькам к пирсу.

Должно быть, он слышит шлепанье моих сланцев, но не поднимает голову. Карандаш свободно лежит у него в руке. Вдалеке за деревьями начинает садиться солнце, окутывая его голову золотистым сиянием.

— Привет, — говорю я, останавливаясь на небольшом расстоянии от него.

— Привет.

Подхожу ближе, любопытство берет верх, и я заглядываю в раскрытый блокнот у него на коленях. Вижу помарки и кляксы, слова, обведенные кружками, и целые фразы, зачеркнутые резкими штрихами.

— Хотела узнать, придешь ли ты на ужин, — говорю я. — Мне готовить на двоих?

— Ага, конечно. Отлично. — Он звучит рассеянно.

— Как продвигается песня?

— Никак. — Он напряженно смотрит в сторону, выдавая свое разочарование.

— Мне жаль. — Я смотрю, как он захлопывает кожаную обложку и откладывает блокнот в сторону. — Мне нравится, что ты пишешь в блокноте. Это так по — старомодному, — замечаю я, пытаясь разрядить обстановку.

Он наконец бросает на меня мимолетный взгляд, и снова смотрит на карандаш, вертя его в пальцах.

— Да. Мне нравится видеть слова на бумаге.

— Это имеет значение? — спрашиваю я с любопытством.

— Вроде того. Не знаю. — Он снова крутит карандаш. — Когда я записываю что — то от руки, это кажется… более беспорядочным. Более настоящим. Когда я печатаю эту фигню на телефоне или ноутбуке, это не кажется реальным. Всё становится слишком вылизанным еще до того, как я пойму, что на самом деле пытаюсь сказать.

Я медленно киваю.

— В этом есть смысл.

— Правда?

— Ага. Когда пишешь от руки, это как будто… как будто ты физически связан со страницей. Я понимаю.

Он неопределенно хмыкает.

— Так, о чем песня? — спрашиваю я.

— Она не получается.

— Я не об этом спросила.

— Неважно, Блейк. Это дерьмовая песня. Я уже несколько дней сижу здесь и пытаюсь выжать из нее что — то, чего в ней нет.

— Думаю, ты слишком строг к себе.

— Господи, — бормочет он.

Я хмурюсь.

— Что?

— Да ничего. Просто… Я уже год не писал ничего приличного. Всё кажется вымученным. Повторяющимся. Шаблонным.

Я слышу стыд в этом последнем слове. Полагаю, любой музыкант боится, что его назовут шаблонным.

— Мне в этом году стукнет двадцать пять, а у меня даже нет запасного плана. Если я не смогу зарабатывать на жизнь музыкой, что, черт возьми, мне тогда делать?

Я прекрасно понимаю, что он чувствует. Большую часть своей жизни я испытывала такую же всепоглощающую тревогу за свое будущее. Но в отличие от меня, у Уайатта есть талант. Как он не понимает, что это дает ему преимущество? Настоящий шанс на успех.

— Слушай, я знаю, ты говорил, что не хочешь использовать связи твоей мамы, — осторожно начинаю я, но даже не успеваю закончить мысль.

— Оставь это, Блейк. — Он потирает переносицу, его лицо искажается от разочарования. — Думаешь, легко быть сыном Ханны Грэхем? Одной из лучших авторов песен своего поколения? Думаешь, легко быть сыном Гаррета Грэхема? Мистера Совершенство? Это такое чертовски огромное давление. И единственный способ справиться с ним — делать все самому. Иначе это не будет казаться заслуженным. Этим летом мне нужно написать песню. Чертовски хорошую песню.

Меня удивляет, насколько он откровенен. Обычно разговорить Уайатта — все равно что вырвать зуб.

Боясь спугнуть его излишним напором, я стараюсь говорить осторожно.

— Дело правда в песне?

Я жалею о своем вопросе, потому что его выражение лица мгновенно становится непроницаемым.

— Не надо меня психоанализировать. Это пустая