Цветы пустыни - Барбара Картленд

Он думал, что Hyp будет спорить, но тот, видимо, слишком его боялся, чтобы перечить.

Араб послушно полез на крышу, а маркиз положил матрац возле открытого окна, но уснул не сразу.

Он думал о Медине и о том, что это имя удивительно ей подходит.

Ему хотелось узнать, почему ее так назвали.

Уже засыпая, он вдруг подумал, что с тех пор, как с Мединой случилось несчастье, он ни разу не вспомнил о статуе, которую нашел в Марибе.

Маркиз крепко спал, но был внезапно разбужен чьим-то голосом и сразу вскочил, как человек, которому в жизни не раз грозила опасность.

Потом он узнал голос Медины.

Он пошел в спальню, где оставил у кровати свечу, зажженную на случай, если она очнется.

У Медины был жар, и она металась на кровати в бреду.

Маркиз налил в пиалу немного отвара, который Hyp оставил на маленьком столике у стены, и, подойдя к кровати, встал рядом с ней на колени.

Он обнял Медину за плечи, осторожно приподнял ей голову и поднес пиалу к ее губам.

Она отвернулась, и он тихо сказал:

— Тебя мучает жажда. Попей, тебе станет легче.

Подчиняясь не словам, а лишь убедительной интонации его голоса, она отпила немного, и маркиз убрал пиалу.

Потом, когда он опустил ее голову на подушку, она вдруг едва слышно забормотала:

— Помоги мне… Отец… Помоги мне! Если он… пойдет в Мекку, то… умрет… И… я тоже не захочу… больше жить.

Ее голос дрогнул, и в нем послышалась неподдельная мука:

— Я… люблю его… Люблю!

Услышав это, маркиз словно окаменел.

Потом маркиз увидел, что по щекам Медины из-под сомкнутых век текут слезы.

Очень нежно он стер их, и через минуту Медина затихла и вновь погрузилась в бессознательное состояние, из которого ненадолго вырвалась.

Маркиз едва мог поверить тому, что услышал, и все же теперь он знал.

Это было невероятно, но Медина любила его.

Маркиза любили многие женщины, и он всегда понимал, когда женщина влюблена — по ее взглядам, жестам, по голосу и интонациям.

Как он говорил, «они трепетали».

И теперь он был поражен тем, что «Али» ни разу ничем не показал, что «его» волнует что-то еще, помимо обязанностей проводника и учителя языка.

Вероятно, это уродливые очки не позволили прочесть тайну Медины в ее глазах.

В ее голосе, который, как маркиз теперь понимал, был таким музыкальным, не было и намека на какие-то возвышенные чувства.

Как же мог он предположить, что «юноша», который казался столь необычным арабом, на самом деле был весьма необычной юной английской леди?

Этой сложности он не ожидал в своем путешествии.

Наконец маркиз вернулся в общую комнату. Улегшись на свой матрац, он подумал, что никто не поверит ему, когда он будет рассказывать об этой поездке.

Это было путешествие в неизвестное, и началось оно оттого, что Эстер с помощью шантажа хотела склонить его к браку.

Маркиз понимал, что единственный способ уберечься от ее цепкой хватки — убежать на край света.

Но и тут появилась женщина, посягающая на него.

Он сказал себе, что разумнее всего было бы, как только ей станет лучше, отправить ее назад в Кану, а самому продолжить свой хадж в одиночку.

Подумав об этом, он внезапно осознал, что будет очень опечален, лишившись ее общества.

Он представил себе, как скучно будет в одиночестве медленно тащиться по горячим пескам.

— Я хочу, чтобы она осталась со мной! — сказал он вслух таким тоном, словно какие-то невидимые силы хотели ее у него отнять.

»Но она женщина — а ты ненавидишь всех женщин!»— сказал ему внутренний голос.

»Это правда, но до сих пор она не посягала на мою свободу — значит, нечего бояться, что она сделает это теперь».

»Но разве твое отношение к ней не изменилось?»

»Почему оно должно было измениться?»— с возмущением спросил маркиз сам себя, но он заранее знал ответ.

Медина была женщиной, и можно было ожидать, что она так или иначе постарается выказать свою любовь.

Ему ли не известно об уловках, мольбах и соблазнах, искушениях, с помощью которых женщины стремились поймать его в свои сети?

Он привык к тому, что женщины делали первый шаг к сближению раньше, чем он.

Он привык откликаться на приглашение во взгляде женщины и целовать их призывно сложенные для поцелуя губки.

Но их руки всегда обнимали его так, словно хотели не дать ему ускользнуть.

»Черт возьми, неужели в мире не найти такого места, где нет ни одной чертовой бабы, и они никогда не оставят меня в покое?»

Едва он подумал об этом, как тут же посмеялся над самим собой, над своей порочностью, циничностью и пресыщенностью.

Он вспомнил Эстер.

И содрогнулся, вспомнив их так называемую любовь, которая, как ни грустно теперь ему было это признать, была всего лишь обычной похотью»

Потом, лежа без сна и глядя на звезды, он вдруг осознал, что Медина, не важно, в женской или мужской ипостаси, совсем не такая.

Он не мог бы словами определить эту разницу, но знал, что она есть.

И еще он знал, что от нее ему убегать не нужно. Он может ее не бояться: она никогда не сделает ему ничего дурного.

Маркиз сам не понимал, почему он так в этом уверен.

Он знал только, что обстоятельство это не подлежит сомнению, что это такая же правда, как то, что он и Медина в Аравии и оба они — англичане.

Не представляя, куда заведут его эти мысли, он встал и вновь прошел в соседнюю комнату.

Медина лежала в той же позе, в какой он ее оставил; казалось, она успокоилась, и на ее губах теперь была видна слабая улыбка.

Маркиз только сейчас обратил внимание, что эти губы были такой же классической формы, как у античных статуй в Энджелстоун-Хауз, которыми он очень гордился.

Он стоял, глядя на нее, и думал, действительно ли она сказала, что любит его, или он только вообразил, будто это услышал.

Только в одном он был до конца уверен: в том, что она необычная женщина, совсем не похожая ни на одну из тех, кого маркиз знал до встречи с нею.

Она никогда не причинила бы ему вреда.

Он был так в этом уверен, будто она была ангелом, спустившимся с небес, чтобы защитить его.

Потом маркиз сказал себе, что во всем виноват звездный свет, который смутил его разум и вселил в него какие-то чудные мысли.

Женщины есть женщины, и нет никаких логических причин полагать, будто Медина какая-то особенная.