Король моей школы - Лисса Джонс

Да, как-то раз не удержался. Кажется, это было проклятое четырнадцатое февраля. Я сказал, что вызову на стрелку того, кто подарит ей валентинку, а она…

В тот день коробка была по-дурацки розовой. Охрененно пахло клубникой и выпечкой. Слюни потекли. Открыл и… На внутренней стороне ее ровным красивым почерком было выведено наивное «Я тебя не бросала. Я пыталась найти тебя весь день».

Как меня взбесила тогда эта ложь!

ГДЕ ТЫ МЕНЯ ИСКАЛА? Я БЫЛ ТАМ, НА ТОЙ ПЛОЩАДКЕ!

Она была упертой. В седьмом классе перестала таскать сладкое, но все также вместо «привет» звучало «прости». Она пыталась влиться в отвергающий ее класс, смеялась со всеми с моих шоу у доски, сбегала уроков. Казалось, что на зло мне она не боится. Вообще ничего и никого.

В восьмом классе я назвал ее «уродиной». Вот тогда что-то в ней и сломалось. Расстояние между нами увеличилось: в тачке она неизменно жалась к окну. Больше не разговаривала со мной. Ни с кем из класса. Стала горбиться, опускать голову и прятаться за волосами.

Я обломал ей крылья. Вырвал с корнем этим проклятым словом, а все так быстро подхватили!

Глаза адски печет и… черт. До крови во рту прикусываю щеку изнутри.

Черт-черт-черт! Я не хотел, что бы… все вот так вышло! Я не… Не… Это и есть ваше чертово сожаление?!

Сквозь туман и пекло в глазах понимаю, что у входа в кабинет верещит мать Глеба. Подошедшая директриса трет переносицу.

— Ирина Константиновна, вы свободны.

— Но он! Он...

— Ирина Константиновна, у вас урок в одиннадцатом «А».

Синусоида истерично захлопывает дверь, оставляя меня с дьяволом один на один.

— День ещё не начался, а ты уже кого-то довёл. — Смотрит на меня, тяжело вздыхая. — У меня нет желания делать тысячное замечание. Мы начинаем процедуру отчисления, Филипп. С твоими родителями свяжется классный руководитель. Свободен. Можешь не приходить на занятия.

Нет, нет, нет.

Я способен пробежать стометровку, не задохнувшись, но сейчас гипервентиляция кружит голову. Сердце стучит, словно я дал ему конскую кардионагрузку.

Наклоняюсь. Цепляюсь пальцами за обивку стула, пытаясь привести себя в чувство, но становится только хуже. Мозг, пресыщенный кислородом от частого дыхания, рисует яркие воспоминания.

Аврора была аксиомой. Неоспоримой частью моей жизни, сколько себя помню. Веселая девчонка, устраивающая в наших домах настоящие шоу-концерты с песнями, переодеваниями и мои хреновым бэк-вокалом.

Она была настолько яркой и светлой, что можно было ослепнуть. Золотой ареол вечно растрепанных волос, заразительный смех, перед которым когда-то не могла устоять малышня из первого «А», улыбки и задорное «Фи-и-ил, ну пожалуйста!», ради которого я готов был сигануть в любое пекло.

Она соглашалась на всю фигню, которую я предлагал.

Расцарапанные колени и руки, синяки на ногах и грязные после наших игр шмотки приводили Василису Николаевну порой в состояние сердечного приступа, но никто ничего не мог сделать: нас невозможно было разлучить.

Она была моей. Уже тогда.

— Филипп?

Я целовал ее в щеку, не зная, как сильно мне везло: у мелкого меня была такая возможность.

— Что с тобой?

Уже тогда, не осознавая, что такое детская влюбленность, я тащился от запаха сладкой ваты, которой пахли ее волосы, от нежной кожи, от темнеющих, как штормовое море, глаз, когда она злилась.

— Я вызову врача.

Уже тогда было ясно, что взрослому мне она поставит шах и мат в два хода: все в этой девчонке срабатывало словно афродизиак. И я собственноручно ее уничтожил, стоило ей допустить ошибку. Она была таким же напуганным ребенком, хренов я идиот! Какого черта натворил?!

— Пожалуйста… — сглатываю горечь, не веря, в то, что звучу настолько жалко. — Не исключайте меня.

Она ненавидит меня. Заслуженно. И пусть. Все это время, когда я ненавидел ее, она все равно была здесь. На расстоянии вытянутой руки.

— Пожалуйста…

Только не разлучайте нас снова. Сначала все лето. После — Пекин. Семь месяцев без нее. Я притворялся, что не заметил её отсутствия, но школа стала серой. Баскетбол — бессмысленным. Даже победы не радовали.

Я заходил к дяде Вите едва ли не каждый день. Я ничего про нее не спрашивал, но сидел на кухне Бестужевых и поглощал выпечку Василисы Николаевны. Единственная еда, вкус которой чувствовал. А потом она вернулась: и мир снова обрел цвета.

— Прекращай разыгрывать комедию, Филипп.

Пока все обсуждали её внешние изменения, я заметил другое: Аврора изо всех сил пыталась вернуть себе себя. Ту себя, которую, как мне казалось, я уничтожил.

Я думал, что знаю, что такое ненависть? Думал, что ненавижу её?

Нет и нет. Что такое ненависть я узнаю прямо сейчас — когда поднимаю голову и понимаю, что больше не могу смотреть на свое отражение. Поворачиваюсь к Церберу и чеканю.

— Ольга Михайловна, Глеб сдернул с нее очки. Требовал списать. Замахнулся на нее. Они ничего без них не видит.

Четко очерченные черные брови взлетают.

— Глеб? Он не мог так сделать.

— Мог. Это было в коридоре перед кабинетом математики. Посмотрите запись, пожалуйста.

Её губы сжимаются.

— Я защищал свою девушку. От сына Ирины Константиновны. Половина класса видела.

— Если сейчас на записи не будет твоих сказок, я добавлю к психологическому портрету постоянную ложь старшим.

Я не ожидал, что она сдастся, но Ольга Михайловна пару раз кликает мышкой, смотрит в монитор, и, судя по поджимающимся губам и краснеющему лицу, видит сыночка математички во всей красе.

Щелчок. Щелчок.

— Записи твоего нападения на одноклассника больше нет.

— Как и записи поведения сына заслуженного преподавателя.

— Хорошо, Филипп. Давай поговорим по-взрослому, — она быстро пишет сообщение в телефоне, — я предупредила Марину Анатольевну, чтобы она не звонила твоему отцу.

Ольга Михайловна складывает пальцы в замок под подбородком.

— Мне не выгодно тебя отчислять. «Легион» уже занялся формированием твоего имиджа. Тот факт, что их восходящая звезда из «Альмы», сыграет хорошую роль для спортивного финансирования на следующий год.

Да-да, и плевать всем, что это заслуга моего старого баскетбольного клуба.

— Фотография эротического содержания может создать проблемы. На записки я могла бы закрыть глаза, отправив тебя к психологу со, скажем, приступами агрессии. Но ты дал ребенку порнографический материал. А он передал его Авроре, которой тоже нет восемнадцати.

— Я ничего из этого не делал. Говорю же, мы с ней встречаемся.

Вот это я ляпнул.

Стерва на минуту охренела.

— Аврора может это подтвердить?

Сгорел сарай — гори и хата.

— Да.

Вот она обрадуется, конечно. Может, я