Пленница судьбы - Элиан Вайс

Почти осторожно. Почти благоговейно. Не так, как раньше — не впиваясь, не нападая, не подчиняя своей воле. Он пробовал ее на вкус, как пробуют редкое, драгоценное вино, которое страшно расплескать. Его губы были теплыми, мягкими, с легким привкусом меда и мяты. Они двигались неторопливо, изучающе, словно картографировали ее рот, запоминая каждую деталь.

Ария закрыла глаза, отдаваясь этому поцелую целиком, без остатка. Ее руки, до этого сжимавшие край стола, скользнули в его волосы — черные, густые, шелковистые, — пальцы вцепились в пряди, притягивая его ближе, еще ближе, так чтобы между ними не осталось и миллиметра пространства. Она чувствовала его — всего, от макушки до кончиков пальцев на ногах, — через связь, через магию, через кожу, через этот поцелуй, который становился все глубже, все настойчивее, все отчаяннее.

Он целовал ее долго — целую вечность, сжатую в несколько минут, — и Ария таяла в этом поцелуе, как мед на солнце, как снег под весенним дождем, как свеча, горящая с двух концов. Ее тело выгнулось ему навстречу, словно стремясь вжаться в него, раствориться, стать единым целым. Ее ноги, будто по собственной воле, обхватили его бедра, скрестились за его спиной, притягивая его к себе с силой, которой она сама от себя не ожидала. Она хотела его — сейчас, немедленно, прямо на этом столе, среди тарелок и рассыпанного винограда.

— Даркейн, — прошептала она в его губы, и в этом шепоте, в этой единственной вибрации ее голоса, было приглашение. Обещание. Мольба. Признание. Все, что она не могла сказать словами, она вложила в его имя.

Он замер.

Застыл, будто превратившись в камень. А затем отстранился — медленно, преодолевая сопротивление каждой клеточки своего тела. Ария видела, как дрожат его плечи, как подрагивают пальцы, все еще лежащие на ее бедрах. Глаза горели алым — ярче, чем обычно, с безумными золотыми искрами в глубине. Дыхание сбилось, вырывалось из груди рваными, горячими толчками.

— Нет, — сказал он, и слово это прозвучало как выстрел в тишине. Он опустил ее со стола — аккуратно, но решительно, — и отступил на шаг.

— Что? — Ария не поняла. Ее тело все еще горело, требовало продолжения, пульсировало желанием. — Почему? Я думала, ты…

Он отошел к окну, встал спиной к ней, и Ария видела, как напряжены его плечи, как сжимаются и разжимаются кулаки, как побелели костяшки. Солнечный свет падал на его спину, обрисовывая карту шрамов — старых и новых, ее и чужих.

— Не путай долг с чувствами, — сказал он, и голос его прозвучал холодно. Слишком холодно. Так холодно, что этот холод обжег ее, как прикосновение к раскаленному металлу.

— Я не путаю, — Ария шагнула к нему, подошла вплотную, коснулась ладонью его спины между лопаток. Мышцы под ее пальцами моментально окаменели, превратились в гранит. — Я чувствую, Даркейн. И ты чувствуешь. Я знаю, что чувствуешь, — я ощущаю это через связь, каждую твою эмоцию, каждое твое желание. Зачем отрицать очевидное?

Он развернулся — резко, порывисто, — и в его глазах Ария увидела лед. Не холодную сдержанность, не маску, а самый настоящий лед — древний, как вечная мерзлота, твердый, как алмаз.

— Затем, что чувства делают слабым, — сказал он чеканно, роняя каждое слово как приговор. — А слабый король — мертвый король. Это истина, которую я усвоил много веков назад, и она еще ни разу меня не подвела. Я не могу позволить себе привязываться к тебе. Ты — долг. Задача. Цель. Средство достижения цели. И все, что между нами — только это. Физиология. Магия. Связь, которую можно разорвать.

— Врешь, — прошептала Ария, и слезы — горькие, жгучие, нежеланные — снова защипали глаза, размывая его силуэт. — Ты врешь самому себе. И мне.

— Может быть, — он коснулся ее щеки — легко, едва ощутимо, самыми кончиками пальцев, — и в этом прикосновении была такая бездна нежности, что захотелось выть. Но он убрал руку прежде, чем она успела прижаться к ней щекой, прильнуть, как кошка. — Но это не имеет значения. Важны только результаты. А ты… ты выполнишь свое предназначение. Родишь наследника. И уйдешь.

— Я не хочу уходить, — призналась Ария, и в этом признании, вырвавшемся из самой глубины души, было все, что она прятала неделями, месяцами, вечность. Всю свою гордость, всю свою злость, всю свою боль. Она выложила их к его ногам, как приношение.

— Захочешь, — он отвернулся к окну, и теперь она видела только его профиль — резкий, чеканный, словно высеченный из мрамора. — Когда поймешь, кто я на самом деле. Когда увидишь все. Не ту версию меня, которую я позволяю тебе видеть в редкие моменты слабости, а того, кем я становлюсь в тронном зале. На поле боя. В камере пыток.

— Я уже поняла, — сказала она в его спину, и голос ее звенел от напряжения.

— Нет, — он направился к двери. Каждый его шаг был уверенным, тяжелым, отсчитывающим секунды до конца этого разговора. — Ты поняла малую часть. Ту, которую я позволил тебе увидеть. Остальное… остальное ты не готова принять. И когда ты это примешь — ты захочешь уйти. И я тебя отпущу.

— Дай мне шанс, — попросила она, и голос дрогнул, сорвался, превратившись почти в мольбу.

Он остановился на пороге. Замер, положив ладонь на дверную ручку. Секунду, две, три — целую вечность — он стоял неподвижно, и Ария видела, как сбивается ритм его дыхания, как подрагивают плечи. Борьба. Опять эта проклятая внутренняя борьба.

— Ты его уже получила, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Этот разговор. Это утро. То, что я принес тебе завтрак и рассказал о проклятии. Это и был твой шанс.

Он открыл дверь и вышел, аккуратно притворив ее за собой. Замок щелкнул — не запираясь (он никогда не запирал ее, поняла вдруг Ария, никогда по-настоящему), а просто возвращаясь в исходное положение.

Ария осталась одна.

Она стояла посреди комнаты — обнаженная, с припухшими от поцелуев губами, с дорожками слез на щеках, с бьющимся где-то в горле сердцем — и чувствовала каждой клеточкой своего тела, как его магия, пульсирующая в ее крови, реагирует на его удаляющиеся шаги. Каждый шаг — как удар молота по наковальне. Каждое его движение отдавалось в ее груди тупой, ноющей болью.

Он уходил. Уходил прочь от нее, от того, что между ними только начинало зарождаться, от шанса, который сам же ей дал. И каждый его шаг рвал ее сердце на мелкие кусочки.

Она подошла к кровати на негнущихся, ватных ногах, села на самый край, скомкала в кулаке угол простыни и