Нет рецепта для любви - Евгения Перова

Только по дороге на дачу Ника вспомнила, откуда взялась эта фраза про затыкание щелей – Булгаков, «Мастер и Маргарита», сцена бала у Воланда! Маргарита попросила Воланда, чтобы безумной Фриде перестали подавать платок, которым она удушила собственного младенца, и Воланд велел заткнуть все щели, чтобы милосердие перестало просачиваться внутрь. Милосердие, не любовь…

Первым Нику увидел Курзик и тут же помчался к калитке – Ника вылезла из машины, распахнула объятия, поцеловала его, уже успевшего загореть, и вручила слегка подтаявшее мороженое, которое везла в специальном пакете-холодильнике.

– А где весь народ?

– Мама на террасе. Она читает. Только, по-моему, вовсе спит. Бабушка ужин готовит, а деда качели чинит. А ты на выходные приехала, да?

– На целую неделю, – улыбаясь, ответила Ника и потрепала его по голове: такой родной мальчик, такой близкий и понятный. И горько вздохнула, вспомнив дочь, совсем не близкую и не понятную.

– Ура! – закричал Курзик. – Ура, на неделю! А ты сходишь со мной на пруд? И в рощу? А то им некогда. А в роще, знаешь, там такие огромные муравейники – с меня ростом!

– Да что ты? И что ж за муравьи живут в таких огромных муравейниках?

– Ой, здоровущие такие! Прямо… Прямо как осы! Только не летают. Но бегают очень быстро. Когда пойдем, ты сапоги надень резиновые, а то покусают.

– А сапог они не прокусят? – серьезно спросила Ника.

– Не, сапог не прокусят, точно. Ой, а ты знаешь? Соседи собаку завели! Большая, черная. Здоровая. Когда гуляет, гантелю в зубах носит.

– Да ладно!

– Правда-правда. Такая собачища, вообще!

– А что за порода?

– Дартвейдер.

– Кузя! – засмеялась Ника. – Ротвейлер.

– Не-а, дартвейдер. Ну вылитый же!

Неделя пролетела незаметно – и в рощу сходили, и на пруд, и на велосипеде покатались, и в бадминтон поиграли. Анечка была благодарна, что Ника занимается с Курзиком – она чувствовала себя неважно, хотя бодрилась перед родителями, которые делали вид, что ничего не замечают, а у нее за спиной обменивались тревожными взглядами. Дед наконец починил качели, и Ника решила их опробовать. Она раскачалась довольно сильно, вспомнив детство, а отец только посмеивался. Потом Ника присела к нему на скамейку:

– Как ты, папочка?

– Да я-то что, я ничего. Ты вот скажи мне лучше: что такое с Аней? Я знаю, вы мастерицы наводить тень на плетень, но мне надо знать правду: у нее что, рак?

– Да, – вздохнула Ника. – Прости, мы не хотели расстраивать вас с мамой.

– Ну да, ну да. И что, все так плохо?

– Мало хорошего. Ей вырезали опухоль, но, похоже, есть метастазы. Будет химиотерапия, но чудес не обещают.

– Ах ты, горе какое! Ну ладно, что делать. Маме я сам расскажу.

– Пап, ты уж подготовь ее, чтобы не рыдала над Аней, ладно? Пусть все будет по-прежнему. А я Анечке скажу, что вы в курсе. Пап, мы еще не сдаемся, слышишь? Поборемся.

Отец только махнул рукой, и Ника, обняв, поцеловала его в небритую щеку. Он улыбнулся и погладил ее по голове:

– Ты моя девочка! Как живешь-то? Никогда ничего не рассказываешь.

– Да все нормально.

– Я рад, что ты так легко справилась с разводом. Боялся, что закиснешь совсем. А ты, вон, расцвела! Такая красивая… Прямо как Лиза…

– Пап, а ты очень сильно ее любил, да?

– Очень. Только давно это было. Но до сих пор болит. Мы ж поженились рано, Лизе двадцать было, мне двадцать два… Ее мать терпеть меня не могла. Ну, ты знаешь.

– Да, бабушка Лена тебя не жаловала. Пап, скажи… А как мама умерла? При родах, да?

– Откуда ты это взяла? – удивился отец. – Разве мы тебе не рассказывали?

– Не рассказывали.

– Ника, да что ты! Лиза умерла, когда тебе почти два годика было! Ты что, никогда не обращала внимания на дату смерти? На памятнике?

– Нет… Не знаю… Я была почему-то уверена, что при родах. И я… Я думала… Что она из-за меня умерла.

– Господи, девочка, ты что, винила себя в смерти матери? Все эти годы?

– Да, – прошептала Ника и вдруг заплакала навзрыд, уткнувшись в отцовское плечо.

Отец обнял ее и забормотал, сам чуть не плача: