Страдать в тишине - Келси Клейтон

Нет.

— Ему можно пересадку. Трансплантацию.

Отец тянется через стол и кладет руку на мою.

— Он не подходит, Сакс. Они ничего не могут сделать.

— Тогда мы поедем в другую страну и наймем лучших врачей, которых можно купить за деньги. У нас ведь они есть.

Разбитое выражение на его лице говорит мне все, чего я не хочу слышать.

— Дорогая, у него нет на это времени. Поверь, мы с мамой рассмотрели все возможные варианты и пришли к одному и тому же выводу. Мне очень жаль.

Все мое тело замирает, когда до меня наконец доходит реальность: я скоро его потеряю. Я даже не замечаю, что плачу, пока Несса не опускается рядом со мной и не вытирает слезы с моих щек. Я поворачиваюсь к ней — и мне даже не нужно произносить слова вслух, прежде чем она кивает, встает и протягивает мне руку.

— Пойдем.

Не думаю, что когда-нибудь существовало время, когда больницы не пугали меня. Сколько смерти видели эти стены… От одной только мысли по коже бегут мурашки. И все же одновременно они видели и жизнь. Чудеса, которые спасают людей вопреки всему. Младенцев, появившихся здесь на свет. Это место почти ощущается как портал между нашим миром и тем, что находится по ту сторону.

Портал, который совсем скоро разлучит меня с дедушкой.

Несса крепко сжимает мою дрожащую руку, пока мы ждем, когда лифт поднимется на шестой этаж. Всю дорогу вверх в голове крутится лишь худшее.

Я опоздала.

Его уже нет.

Я даже не успела попрощаться.

Двери открываются, и я глубоко вдыхаю.

Каждый шаг по коридору дается с тяжестью — словно его придавливает вся серьезность происходящего и нависающая надо мной скорбь. Я так погружена в мысли, что почти врезаюсь в мужчину в дорогом, угольно-черном костюме, по бокам от которого идут еще двое, тоже в костюмах. К счастью, Несса вовремя тянет меня в сторону, но наши взгляды все равно встречаются.

Холодный.

Жестокий.

Пугающе красивый.

В нем есть что-то такое, от чего по позвоночнику пробегает озноб. Что-то, что одновременно заставляет хотеть узнать о нем все — и бежать, не оглядываясь. Но мгновение исчезает так же быстро, как и возникло: он отводит взгляд и продолжает идти по коридору.

— Это его палата, — говорит Несса, когда мы сворачиваем за угол, резко возвращая меня к пугающей реальности.

Я сглатываю ком в горле и киваю.

— Я справлюсь.

Она сжимает мою руку, прежде чем отпустить.

— Я рядом. Что бы тебе ни понадобилось.

— Люблю тебя больше.

— Люблю тебя дольше, — отвечает она, как всегда, без запинки.

Когда я захожу в палату и вижу его на кровати, сердце раскалывается еще сильнее. Это не тот дедушка, которого я знала всю жизнь. Тот, кто учил меня ездить по улицам Нью-Йорка, был сильным и бесстрашным. Для всех остальных он — Сайлас Кингстон, один из самых влиятельных людей в городе. Человек, на которого равняются другие и через которого боятся переступать преступники. Но для меня он всегда был просто дедушкой.

Увидеть его сейчас — слабым и хрупким — словно удар по нервной системе.

Он правда умирает.

Сдавленный всхлип вырывается прежде, чем я успеваю прикрыть рот рукой, и он привлекает его внимание. Дедушка отворачивается от телевизора и смотрит на меня с той самой теплой, родной улыбкой.

— Привет, Дикий Цветок, — говорит он, используя прозвище, которое было только между нами.

Глаза наполняются слезами, и они переливаются через край. Я пытаюсь ответить, найти в себе хоть какую-то силу, но это бесполезно. У меня нет ни единого шанса — не тогда, когда он лежит в этой кровати, будто уже стоит на пороге смерти.

Он тянется за пультом и выключает телевизор.

— Иди сюда, Саксон.

Я пересекаю комнату и падаю в его объятия. Все, что я пыталась сдержать, обрушивается разом, и я ломаюсь. Слезы пропитывают больничную рубашку, но его это, кажется, не волнует — он водит ослабевшей рукой по моей спине, шепча утешения, балансирующие между полуправдой и безобидной ложью.

— Все будет хорошо, Сакс, — говорит он. — С тобой все будет в порядке.

Я отстраняюсь и качаю головой.

— Нет. Как я могу быть в порядке? Ты… ты…

— Я умираю, — признается он, произнося слова, которые я не в силах сказать сама. — Но таков круг жизни. Мы все живем взяв взаймы время, а я прожил долгую и насыщенную жизнь. Все нормально.

Каждая клетка во мне хочет сказать ему, что он неправ. Что он еще слишком молод. Что нам не хватило времени. Но как раз в тот момент, когда я собираюсь открыть рот, в палату входит мама со стаканчиком из пенопласта.

— Саксон? — растерянно говорит она. — Что ты здесь делаешь? Я думала, ты ужинаешь с отцом.

— Ты мне не сказала, — всхлипываю я.

Мама выдыхает, ее плечи опускаются.

— Я не хотела портить тебе день рождения. Я собиралась сказать тебе завтра утром.

— Нет. Мы не скрываем друг от друга такие вещи. Особенно такие, — возражаю я. — Ты должна была сказать мне.

Она кивает.

— Ты права. Должна была. Прости.

— Все нормально. Я уже здесь.

— Так, подождите-ка, — вмешивается дедушка. — Тут я вынужден встать на сторону твоей матери. Тебе следует праздновать, а не сидеть тут и смотреть, как старик чахнет.

— Папа, — укоризненно говорит мама. — Может, подберешь слова аккуратнее.

Он отмахивается.

— Глупости. Я никогда не был любителем приукрашивать дерьмо и начинать не собираюсь.

— Это заметно, — бурчит она.

Дедушка игнорирует ее и смотрит на дверь.

— Несса! Заходи сюда!

Моя лучшая подруга выглядывает из-за угла и, входя в палату, тепло улыбается.

— Привет, дедуль.

— Своди-ка эту девчонку в бар, а?

Я резко поворачиваю голову к нему.

— Что? Нет. Я не могу идти в… ты же…