Хочу тебя... С любовью, бывший! - Айрин Лакс

Признаюсь, тогда я возненавидел рыжую.

За скоропалительно сделанные выводы, за резкий ответ, за подлость….

Да, она поступила подло, подставив меня.

Я попал… и на бабки, и репутационно!

Со мной за руку не здоровались, я был нерукопожатным в определенном кругу, и во всем этом вина только рыжей!

О, как сильно я ее возненавидел в те мгновения.

Моя ненависть никуда не исчезла, но за эти годы трансформировалась в хроническую болезнь, с которой привыкаешь жить.

И тем сильнее вспыхнула эта ненависть сейчас… Просто остервенело полыхнуло и сожгло все внутри.

Мало того, что она живет, смеется, ходит по этой земле…

Так она еще и выглядит, сука, так шикарно, как не выглядела даже в самых смелых мечтах.

И нет, я не то, чтобы прям мечтал… Просто понимал и знал, по какой причине она себя немного запустила. С пониманием относился, но жестко высмеял и прошелся катком в ответ, когда она меня предала.

Думал, не отряхнется она… Не встанет с колен.

Однако же, блять, она не только встала, но и отплясывает, в светлых платьицах ходит, улыбается задорно.

Радуется жизни!

— Ты не ответил! Наверное, не услышал? Я спросил, как там… бомбовозка рыжая поживает? — интересуется Иван.

— Супер.

— Пирожками на вокзале торгует? — ржет.

— Если бы. Фотку кину, хочешь взглянуть?

Сука, аж печет… В глотке, в груди…

Неожиданно, в яйцах — тоже!

Зачем только поцеловал ее. Только отравы хлебнул!

Еще и сфоткал тайком. Ну, бля, приехали…

— Давай, поржем! — соглашается Иван.

— Ты прибухнул, что ли? — удивляюсь я.

Который раз за эту неделю он под шафе? А ведь еще не выходные…

— Я пригубил. Фотку жду.

Пыхтит, открывает переписку, икает.

— Так… И где рыжая?

— Ты, бля, слепой, что ли?! Рыжая на переднем плане. В белом платье…

Загорелая, звонкая, стройная, волосы эти…

— ГДЕ?! КТО?! ОНАААА?! Да ну нах! Ты шутишь! — взревел, отозвавшись, Иван. — Это не может быть она! Ты ошибся.

— Это она.

— Да ну… Ска, нет!

— Ска, да.

— Пиздец! — потрясенно. Пауза. — У меня аж встал. На… Ржавчину… Вот это пиздец….

— Угу.

— Не, ты не понял. Я же рыжих… вообще никак, а здесь… просто колом встал! — делится откровениями Иван.

— Может быть, хватит? Встал у него… Придурок. Ты говоришь о моей бывшей.

— О бывшей. О… твоей? — хмыкает. — Ааааа… Бля… Ну, конечно… Пушка, да? Ты, помнится, еще тогда… Кажется, с удовольствием елозил в ее щелочке.

— Завались.

— Ну, мне-то можно сказать, как есть… Я же однажды вас застукал… — хихикает. — И знаешь, ты, конечно, заливал, что раком можно и корову выебать, но натягивал ты рыжую, будь здоров, и долбился… с удовольствием. Так что… Представляю, как у тебя сейчас все… Полыхает. Хуй в ахуе, да?

Терпеть не могу своего друга за это.

Иногда порет чушь, но иногда… всего два-три слова, и он четко бьет в цель. Поражает наповал.

Как сейчас.

— Я в тотальном ахуе, дружище… — признаюсь.

— Есть от чего… Бля, ну пушка… Пушка же? Знаешь, такую сейчас и в постель вальнуть не стремно. Ты как к ней?

— В смысле?!

— В прямом. Шары подкатывать будешь?

— А че?! — неожиданно злюсь. — Ты зачем интересуешься, я не понял!

— Затем, что с такой конфетой я бы зажег.

— Ты… Бля… — у меня просто слов нет на этого пиздюка.

— Ну че? Было и было, подумаешь. Кто не ошибается? — выдыхает простодушно. — Я вообще не в обиде на прошлое. Даже благодарен! Ведь не сделай она так… Где бы ты сейчас был? И я… Ишачили бы на чужого дядю и мечтали о партнерстве… Еще лет так десять! Но сейчас мы сами — партнеры. Делаем свою судьбу. Бабло зашибаем. Поэтому я и спрашиваю… Чисто из уважения к нашей дружбе. Ты мутить с ней будешь?

Глава 5

Ангелина

— Мама, ты долго меня рожала? — интересуюсь я.

— Ой, вспомнила! — смеется. — Двенадцать часов рожала и сутки ждала, пока папка твой просохнет. Гужбанить он пошел с приятелями… Да так, что в другом городе оказался, под окнами чужого роддома и горланил там: «Люба, я тебя люблю! Люба, ты подарила мне ангела!» Вот поэтому ты и Ангелина.

— Да я не о том же, ма, — вздыхаю.

Наверное, я тоже хочу так любить. Или не хочу.

Не хочу после расставания жить так, чтобы в каждом вопросе о прошлом искать тень любимого и находить ее. Это же просто невозможно: я о ней спрашиваю, о ней самой, но она все переводит в плоскость любви к ушедшему человеку, вспоминая о нем.

Поэтому мне так сложно было после гибели отца и брата: я вынуждена была стать мамочкой для своей мамы и поддерживать ее. Психолог, с которым я работала, сказал, что чаще всего лишний вес — это защита, проявление желания отрастить броню, укрыться за ней от травмирующих событий. Если все так, то я отращивала броню за двоих, пока мама горевала, а потом она окуклилась из бездны своего горя и стала поддержкой для меня, просто лучиком света в беспросветном колодце тьмы, куда я свалилась на самое дно жалости и презрения к себе.

Мы вместе ходили на спорт и танцы… Потому что больше никто не мог вынести моего нытья и нежелания делать хоть что-то.

Будто месть, выкидыш и развод выпили из меня все силы, и больше ничего не осталось ни для кого и, в первую очередь, для самой себя….

— Танька твоя родила. Вес, рост?

— Пятьдесят три, четыре семьсот пятьдесят восемь, — озвучиваю цифры, сакральные для каждого родителя. — Артур помчался набивать татушку.

— И как?

— Набил, — киваю. — Такой дурак, мне тоже предложил! Говорит, мы вместе рожали… Танька узнает, в шоке будет. Она там, бедная, порвалась, четыре шва на промежности, но рожал, по словам Артура, именно он, и я — рядышком… Представь!

— Будь снисходительнее. Мужчины слабы во всем, что касается деток и деторождения. Есть теория, мол, женщины завидуют отсутствию мужского фаллоса. Тогда должна быть теория, что мужчины завидуют невозможности родить жизнь… Это им недоступно. Поэтому они так слабы и нервозны во всем, что касается темы деток и беременности. Некоторым настолько страшно, что они даже не хотят и на краешек погружаться в это.

— Или им просто плевать. Не все же трусы. Есть еще тунеядцы, бараны, слепцы, мудаки и просто… отъявленные эгоисты.

— Так… — мама задумывается. — Ты кое-кого встретила?

— Нет, — отвечаю поспешно.

— Встретила.

— Да нет же…

— Встретила! Козел. Обе ноги ему переломать и отстрелить все, что выше колен болтается! — бранится. — Был бы жив Коля