Преданная - Мария Анатольевна Акулова

А я обещала, что буду преданной. И что?

— Я у себя тогда, — хочу обойти Тарнавского, но он придерживает за локоть. Кивает на диванчик.

— Вдвоем давай. Не хочу туда-сюда мотаться. Орать.

Киваю, хотя в реальности я не в восторге. Мне и так сконцентрироваться будет сложно, а под его пристальным наблюдением еще труднее, но не протестую.

— Хорошо.

Кладу папку обратно на столик и начинаю переставлять те, которые лежат на диванчике, чтобы освободить себе место.

Была бы благодарна Тарнавскому за сниженный градус внимания, но он с интересом следит.

А я ругаюсь с собой же из-за дурацкого платья. Наклоняюсь — подскакивает. Тяну вниз — стыдливой идиоткой себя чувствую.

Не оглядываюсь, не хочу знать, что там у него за выражение на лице.

Слетает бретелька. Надвигаю обратно.

Слышу, как Тарнавский прочищает горло. Не сдержавшись, смотрю украдкой. Он отмирает наконец-то, обходит стол, воротник рубашки поправляет, а я, покраснев, плюхаюсь на диван.

— Я начал делать так, Юль…

* * *

Сначала мне кажется, что я не разберусь и за неделю. Потом втягиваюсь. Монотонная механическая работа — это именно то, что нужно моему слегка пьяному мозгу. На пятнадцатом акте я уже на автомате выцепляю взглядом дату, номер, суммы. Сравниваю их с открытым на ноутбуке моего судьи балансом. Немного меняю табличку. Как самой хочется верить — усовершенствую. Помечаю цветом расхождения.

Тарнавский в свою очередь берет в руки другую папку, устраивается более чем вальяжно (закинув ноги на угол стола) и начинает читать.

Минут сорок в кабинете не звучит ни единое слово: только наши дыхания и шуршание бумаги, нажимы на тачпад. Потом Тарнавский выходит. Передо мной не отчитывается, но ясное дело — в уборную, покурить, по телефону поговорить… А я остаюсь наедине с его распароленным компьютером.

Если Смолин узнает, сколько возможностей я просрала, убьет. Я бы убила. Но, свернув разом все окна, пялюсь на чистый экран. С него на меня — бойцовская собака. Почему ты мне постоянно угрожаешь? И почему я почти тебя не боюсь?

Прислушиваюсь к себе и понимаю, что нет. Не могу. Даже пьяная. Возвращаю на место документы и продолжаю сверять данные.

Когда Тарнавский возвращается — дергаюсь. Ловлю на себе взгляд. Ерзаю и прокашливаюсь.

— Не холодно? — Мотаю головой в ответ на вопрос. — Вот и отлично. — А потом сверлю недружелюбным взглядом широкую спину, когда судья берет со стола пульт и включается кондиционер.

Мне и жарко-то не было, но об этом уже не спрашивают. Температура понижается на несколько градусов. Мой условный комфорт стремительно летит к чертям.

Я стараюсь игнорировать тот факт, что прохлада вытрезвителя ни черта не трезвит, а вот сжавшиеся в тугие горошинки соски отлично проявляет. Черт.

Смотрю только в папку. На экран. Листаю. Листаю. Листаю.

Вздрагиваю, слыша, как судейский телефон вибрирует. Хочу я того или нет, фокус внимания смещается. Я корю себя, но прислушиваюсь.

Как самой хочется верить, наблюдаю незаметно. Сейчас он выглядит менее собранным, чем обычно. Явно устал. Подносит телефон к уху и ведет по волосам от затылка до лба. Забавно ерошит. Сердце как-то странно сжимается. Потом назад. Улыбается.

— Приветствую, Константин Игоревич, — испытываю облегчение из-за того, что не Лена. И не другая какая-то женщина.

Стараюсь сосредоточиться на работе, но как же сложно! Все равно прислушиваюсь и присматриваюсь. Даже вопреки не самому приятному знанию Тарнавский меня манит. Очаровывает и пугает.

Улыбается кому-то другому, а оторваться не могу я.

Играет с ручкой. Смотрит на нее же. А меня разрывает между его пальцами и улыбкой. Мысли не туда. Облизываю губы. Получаю быстрый адресный взгляд.

Господи, вот дура! Представь, что у тебя беруши в ушах. И пожар внутри погаси.

Приказы ничего не дают. Сильнее злюсь. Лучше прислушиваюсь.

— Этого я делать не буду, Константин Игоревич. В апелляции собьют. Вам не поможет. Мне — дисциплинарка. Зачем?

Действительно, зачем?

Не знаю, о чем речь, но с Тарнавским полностью согласна. Вношу еще одну цифру в табличку и обозначаю желтым.

Сначала хвалю его про себя за то, что отказал, а потом сердце обрывается. Губы Тарнавского расплываются в безумно довольной улыбке. Он оставляет в покое ручку и смотрит в потолок.

— А здесь давайте подумаем, сколько это может вам стоить…

От двузначности сказанного стонать хочется.

Слишком шумно фыркаю. Снова получаю внимание. Тарнавский приподнимает бровь, я мотаю головой.

— Не сходится ни черта.

Вру, а в реальности мне сложно бесконечно разочаровываться. Как и верить без оснований.

Дальнейший разговор сливается в набор непонятных мне фраз и легких подколок. Скинув, Тарнавский ненадолго откладывает мобильный.

Смотрит на меня, но мне кажется, не видит. Думает о чем-то своем. Со вздохом берет только отложенную трубку. Судя по звукам, открывает какую-то игру.

Встречаемся взглядами, объясняет:

— Перегрузиться надо. Башка кипит уже.

Я киваю, хотя мое одобрение и явно никому не нужно, и неприкрыто наблюдаю, как судья мочит птичек. Прокашливаюсь, поднимает взгляд.

— О вас сплетничают. Вы знаете?

Улавливаю в судейской мимике удивление.

— Обо всех сплетничают, Юля. — Но Тарнавский почти сразу парирует.

Снова откидывается на спинку кресла. Смотрит в экран. Кривится. Потом триумфует, сжав кулак. Столько счастья на ровном месте…

Напоминает мне сейчас не чиновника-взяточника, а парня-ровесника. Пропасть между нами вдруг перестает казаться такой непреодолимой. Или это потому, что я — все еще пьяная?

Мне казалось, разговор закончен, не заинтересовала, но проходит минута и судья уточняет:

— Что хоть рассказывают?

— О вас с Еленой… Много…

— Пусть.

Тарнавский хмыкает. Легкомысленное «разрешение» возмущает.

Остывшая под кондиционером кровь начинает разгоняться. Мне никто не разрешал делать паузу в работе, но тоже откладываю папку.

— Вы не боитесь так открыто… — Хмурюсь и задаю вопрос, который мучает давно. Тарнавский ловит мой взгляд. Я киваю на телефон.

Улавливаю напряжение. Комната становится ощутимо уже. Расстояние между нами — не таким уж и безопасным.

— Что? — Убеждаюсь, что и газлайтит он так же превосходно, как очаровывает. Я и сама теряюсь, ведь действительно: что? На меня смотрят абсолютно честные, чистые глаза. Не подкопаешься.

И если раньше это расшибло бы меня в лепешку, то сегодня я почему-то усмехаюсь.

Опускаю голову. Смотрю в экран ноутбука. Мне еще ебаться и ебаться, если честно.

— А ты что, боишься? — Отрываюсь от строчек и столбиков. Читаю во взгляде работодателя искреннюю заинтересованность. Или не искреннюю. Я уже не знаю.

Колеблюсь. Думаю о собственной безопасности.

Тарнавский тем временем откладывает телефон. Птички,