Поэма о Шанъян. Том 3–4 - Мэй Юйчжэ

от гордости лице, его решительный профиль будто покрыл тонкий слой инея, а свернувшийся дракон на его великолепном халате словно был готов ринуться в небо, чтобы нанести сокрушительный удар по врагу. У меня снова появилось обманчивое ощущение, что я вернулась в тот день, когда глядела на войска Сяо Ци с высоты города. Я росла среди приветливых господ и слуг императорского двора, но с возрастом привычки меняются, и сейчас пожары войны перестали быть для меня чем-то незнакомым. Я почти забыла о страхе, который испытывала, когда впервые оказалась на грани между жизнью и смертью. Я помнила трепет, когда видела, как мой муж идет через горы мечей и море крови. Человек, о котором говорят, что он – асур, вышедший из пруда крови, медленно ступающий к воротам обители богов среди девяти небес.

Ночь выдалась без снов, но я несколько раз просыпалась от тревоги. Я ворочалась до самого рассвета, и только потом смогла погрузиться в глубокий сон. Я открыла глаза, когда пробила пятая стража [69].

Вдруг снаружи раздались шаги. Дежурный слуга опустился на колени и доложил дрожащим голосом:

– Докладываю ван-е и ванфэй – вас немедленно ждут в Цыань-сы.

Я испуганно села на постели, у меня перехватило дыхание и сердце сжалось от боли. Не успела я заговорить, как Сяо Ци отдернул полог и спросил:

– Что произошло в Цыань-сы?

– Прошлой ночью в третью ночную стражу [70] скончалась старшая принцесса Цзиньминь.

Матушка мирно скончалась. Она прогуливалась по саду в нижнем белом платье и матерчатых чулках, не тронутая пылью мирской суеты. Легла на лежанку из сандалового дерева и прикрыла глаза. Она как будто решила вздремнуть в полуденную пору, и любой шорох мог разбудить ее.

– Старшая принцесса никогда не ложилась спать так поздно. С наступлением ночи она стояла в саду и глядела на юг. Затем вернулась в свою комнату и долго читала священные тексты. Рабыня уговаривала ее лечь спать, но она сказала, что должна прочитать тот текст девять раз ради здоровья маленькой цзюньчжу, и ни на один раз меньше.

Тетя Сюй молча взяла четки моей матери, и слезы потекли из ее глаз.

– Старшая принцесса, должно быть, знала, что пришло ее время…

Я молча опустилась перед телом матери и коснулась крошечной складки на краю ее одежды, боясь, что любое мое неловкое движение потревожит ее сон.

Где было синее море, там ныне тутовые рощи, тронули невзгоды красоту ее лица, и погас небесный аромат. Свет и слава, чистые и яркие, точно светящийся изнутри нефрит, померкли.

Моя матушка – истинная золотая ветвь и яшмовый лист [71], ей дóлжно было жить в прекрасных дворцовых садах, не зная пыли мирской суеты, невзгод и темноты ночи. Быть может, она правда небожитель, которому суждено было долгие и долгие годы терпеть мирскую суету, но теперь, сбросив с себя всю грязь, она снова стала небожителем и просто вернулась домой. Возможно, она сейчас там, где нет злобы, алчности, печалей.

Я спокойно смотрела на лицо моей матери, боясь отвести взгляд или отойти. Воспоминания из детства нахлынули на меня – так ярко они всплывали перед глазами: мамина улыбка, то нахмуренное, то радостное лицо, как она тихонько выговаривала мне, как звала. Когда я была маленькой, то всегда боялась, что она снова будет ворчать на меня. Мне всегда казалось, что у меня так много разных дел, отчего я мало проводила с ней времени. Матери никогда не будут винить своих детей, они будут издалека спокойно наблюдать за ними, ждать и понимать, какие нас могут преследовать трудности. Я знала, что она хотела, чтобы мы снова вместе прогулялись по дворцу Танцюань, чтобы мы вместе поехали в императорскую усыпальницу, чтобы отдать поклон предкам. Знала, как она хотела повидаться с детишками брата… Я знала это, но думала, что все это может подождать, что все это – не столь важно. Знала, что матушка всегда будет ждать меня… Я никогда даже не думала, что однажды она покинет меня, не оставив мне даже шанса раскаяться перед ней…

Своими руками я переодела ее, причесала и накрасила… Все это мама делала для меня, когда я была маленькой. Но в ее последний путь для нее это сделала я собственными руками. Я сжимала нефритовый гребень, моя рука дрожала с такой силой, что я с трудом двигала ею. Не могла даже вставить в ее пучок нефритовую заколку. Тетя Сюй кричала в голос и плакала. Я тоже хотела заплакать, но слез не было, а в сердце царила пустота.

В Цыань-сы гремели колокола, ярко светило летнее солнце, а небо сверкало белизной. Хочет дерево покоя, да ветер не прекращается. Хочет ребенок на руки, а поднять его некому.

Я стояла под деревом бодхи. Подняв голову, я увидела, как ветерок покачивает листву. В одно мгновение меня захлестнули печаль и одиночество – меня словно погрузили с головой в воду.

А-Юэ шепотом сообщила, что Сяо Ци уже в обрядовом зале, а также к главным воротам в монастырь прибыли жены чиновников, чтобы выразить свои соболезнования. Я с горечью обернулась и заметила, что глаза ее покраснели и опухли. Она молча протянула мне шелковый платок, чтобы я могла привести себя в порядок. Она пыталась скрыть свою печаль, но другим давалось это гораздо сложнее – я до сих пор слышала крики и плач. В моих глазах чувства А-Юэ были искренними и ценными. Я была так тронута, что сжала ее тонкую ручку и попросила ее сопроводить тетю Сюй, которой эта потеря далась тяжелее всего.

Глядя через плечо А-Юэ, я увидела Сяо Ци – он ступал к нам широкими шагами вдоль крытой галереи в траурном наряде. Его высокая фигура, казалось, загораживала бьющий в его спину палящий солнечный свет.

Вдруг я почувствовала, как силы покинули меня, ноги ослабли, и у меня больше не было сил поддерживать себя. Не говоря ни слова, Сяо Ци крепко прижал меня к себе, а между его бровей залегла знакомая морщинка.

Судьба отца была неизвестна, матушка оставила мир людей, а Цзыдань стал чужим… Теперь, кроме моего брата, у меня остался только Сяо Ци – мой ближайший родственник и любимый муж. Он единственный, кто всегда со мной рядом, кто поддерживает в этой долгой и трудной жизни.

Наконец, глаза мои наполнились слезами, и я изо всех сил обняла его – с такой силой, как утопающий цепляется за единственную корягу.