Юность под залог - Анна Богданова

– А что я могу с собой поделать? Ну что? Любовь – дело такое... Сердцу-то не прикажешь!

– Ой, Василий, вечно ты...

– Да ты послушай, послушай! Мая (ее Майкой звать) на пятнадцать лет моложе меня, но ты знаешь, Зин, по-моему, она готова ответить мне взаимностью... – начал было Василий Матвеевич, как вдруг в этот момент его младший брат Иван, пропустив роковую для себя рюмку, каркнул во всю глотку, подобно вороне из крыловской басни:

– Я всю войну прошел! А до Берлина не дошел! Почему? Почему не я сорвал с рейхстага поганое фашистское знамя? Я вас спрашиваю!

Все вдруг замолкли и посмотрели на него.

– Да-да! Я вас спрашиваю! Почему, почему не я сорвал... – Тут Иван Матвеевич не выдержал и заплакал.

– Ну, началось! – яростно прошипел Василий Матвеевич. – Слушай, Зинаид! Вот терпеть этого не могу! Как начнет одно и то же, одно и то же! Сил никаких нет! Зин! Ну честно, я ему щас по морде дам!

– Не надо, Васенька, не надо! Что ты! Ты ж его знаешь – психанет, еще, чего доброго, драку затеет! – успокаивала брата Гаврилова.

– Дур-рак! Ты смотри, смотри, щас петь начнет! – злобно предрек Васенька.

– Ванечка, не надо, перестань, не порть людям праздник! – увещевала мужа супруга – химичка Галина Тимофеевна. Любаха воспользовалась моментом и залпом маханула полстакана водки.

– А я что? Я разве кому-нибудь что-нибудь порчу? Не-ет, – протянул Иван. – Я просто спросил. А так, я ж тоже веселюсь, – и он захохотал, утирая слезы. – Веселюсь со всеми вместе! – И Иван Матвеевич с нескрываемой патетикой и страстью запел свою любимую песню: – Др-р-рались по-гер-ройски, по-р-р-русски два друга в пехоте морской. Один пар-р-ень бы-ыл калужский, др-р-ругой паренек – костромской...

– Ой, какая я несчастная женщина! – в унисон ему заголосила младшая сестра Екатерина. – До чего дожила? Осталась одна-одинешенька на старости лет! Дергач меня не любит! Дети не уважают! Все куда-то разъехались! Толька, старшенький, сидит, Аркадий бросил мать – уехал в Томск! Верка оказалась профурсеткой! Ой! Не могу! Дайте скорее выпить! – Хлобыстнув два фужера любимого крепленого вина, Катерина была готова к выяснению отношений. – Зин! Вот хоть ты-то любишь меня?

– Люблю, люблю, – отмахнулась та.

– Ни черта ты меня не любишь! Я знаю, ты Антонину больше любила! А теперь врешь!

– Не трогайте мою маму! – истерично заголосила Милочка-художница, плакатистка, круглая сирота. – Ее давно нет с нами! И нечего обливать грязью ее светлое имя!

– Ты наедайся, Миленок, наедайся, – посоветовала племяннице Зинаида Матвеевна. – Ведь дома-то, поди, ничего себе не готовишь? Поди, голодаешь! О-он какая худая!

– Ой! Зинаида у вас все так вкусно, так вкусно! – прокричала Калерина. – Прямо как в больнице!

– Э-эх! Галюнчик ты мой! – умилился Владимир Иванович, а его бывшая жена вдруг как заорет:

– Это у меня-то как в больнице?! Это, выходит, я дорогих гостей больничными харчами потчую?! – возмутилась Зинаида, а рядом разыгралась еще одна семейная сцена.

– Куда пошел? – воскликнула Ульяна Андреевна, вцепившись мертвой хваткой в рукав Алексея Павловича.

– В туалет. А что – нельзя? – спросил тот и прищурился.

– А зачем чекушку взял?

– Клизму поставлю.

– Что? Клизму? Зачем? Золотой вы мой! – удивилась Ирина Стеклова, и Юрин отец подробно принялся расписывать ей положительные стороны сего мероприятия.

– Вот так вот. И геморрой излечил полностью! – похвастался он в заключение своего рассказа.

– Да что вы говорите?! Неужели этим способом можно вылечить такое неприятное заболевание?

– Не-есомненно, – подтвердил он, – ранки-то от спирта зарубцовываются, затягиваются, – растолковал Метелкин-старший и рванул в уборную.

Парамон Андреевич сидел тихо – ни с кем не разговаривал, ел мало и вовсе не пил, все о чем-то думал сосредоточенно.

Юрик с другом Федькой вспоминали армейскую жизнь, перебивая и перекрикивая друг друга.

– Не, а ты помнишь, помнишь! – возбужденно кричал Метелкин. – Как Штаркина товарищ полковник спрашивает: «Ты почему, гад, лавровый лист в суп не кладешь?»

– Ха, ха, ха, – загоготал Федор. – Ага, ага! Не жрут, говорит, вот и не кладу. Чо, говорит, добро переводить! Ха, ха, ха!

– Дай пять! – И, заливаясь смехом, Юрик с готовностью подставлял пятерню, Федя лупил по ней своей. После этого оба несколько успокаивались, весьма довольные друг другом, пропускали по стопке, потом Федор, снова привскочив, с неизъяснимой радостью выкрикивал:

– А помнишь! Помнишь, как Якушев нажрался, а наш Квасько ему: «Рядовой Якушев, выйти из строя! Опять вчера нажрался, как свинья! Если б не пил, давно б сержантом был!..»

– Точно, точно! Ха, ха, ха! – поддерживал товарища Юрик, потирая ладони. – А Якушев ему: «Да плевать мне на сержанта! Я, когда выпью, генералом себя чувствую!» Ха, ха, ха! – хватаясь за живот, покатывался со смеху Метелкин. – Дай пять! – И они снова били по рукам.

– А помнишь Коряжку-деревяшку?! – потеряв контроль, прокричал радостный Федя.

– Да тихо ты! Ты чего?! – Юрик огляделся по сторонам – казалось, он был испуган. – Пошли, курнем, выйдем, что ли, – предложил он, но друг не унимался:

– Ой! Ну и страшна же она была! Жуть! Сейчас как вспомню, так мурашки по телу. А помнишь, помнишь, Якушев говорил, да вы ей платок на лицо накиньте, и все дела – баба как баба! И действительно! Ведь никакой разницы! Юран, ты разницу почувствовал?

– Ты чо! Совсем, что ль?! У меня тут жена сидит! Хорош язык распускать! – злобно проговорил Юран, с беспокойством глядя на Аврору, но та, кажется, ничего не слышала – они с Кравкиной покатывались со смеху, пуская носом пузыри шампанского. Кира, супруга Федора, что-то сосредоточенно искала в своей тарелке, ковыряясь вилкой – ей тоже было не до мужниных воспоминаний.

Владимир Иванович вел себя как образцовый, примерный муж... Он обхаживал Галину, кудахтая, подобно наседке, у которой только что вылупились птенцы:

– Галюнчик, можт, винца? Или поесть еще хочешь?

– Гаврилов, ты ж знаешь, я не пью! – отвечала Калерина, навалившись на красную рыбу.

– Ага, ага, Галюнчик. Ты у меня и так всегда как пьяная! Давай, давай, не робей, а то закуски-то скоро унесут – ешь, Галюнчик, наворачивай!

Владимир Иванович шептал жене что-то на ухо, щипал ее под столом – Калерина подскакивала и, стыдливо улыбаясь, говорила смущенно, уставившись в одну точку:

– Ой! Гаврилов! Хи, хи! Перестань!

Но после «лишней» рюмки поведение Владимира Ивановича, как это обычно случалось, переменилось, повернулось на все сто восемьдесят градусов, если, конечно, поведение возможно исчислять градусами. Тут возникает вопрос о градусах: какими градусами измеряется этот самый поворот гавриловского поведения – теми, которыми измеряют дуги и углы, или же концентрацию выпитой им водки... Впрочем, суть не в этом. После «лишней» для экс-супруга Зинаиды Матвеевны рюмки он вдруг повел себя так, словно не было рядом его дражайшего Галюнчика, этой замечательной женщины, ангела во плоти.