Солнечная богиня - Татьяна Тронина

– Да, так и есть! – принужденно засмеялась Оля. – Вы угадали, Пал Палыч, – больше всего на свете я боюсь остаться одна.

– Поэтому ты так хотела ребенка, – веско произнес Пал Палыч. – Потому что чувствовала, ребенок-то уж точно будет всегда с тобой. Только твой. Навсегда твой. Никто не отнимет!

– Я бы его так любила… – печально пробормотала Оля.

– А что, жениха ты своего не любишь?

– Люблю. Но это тут при чем? – удивилась Оля.

– Ты уверена? Может, ты только хочешь его любить? – с нажимом спросил заведующий.

– Пал Палыч… Вы меня и Кеши хотите лишить?.. – растерялась она.

– Если б ты действительно его любила, ты бы не цеплялась так за ребенка!

– Пал Палыч… – голос у Оли задрожал.

– Глупенькая ты… – с горечью произнес тот. – Запомни раз и навсегда – ты не одна.

– Ну да, у меня еще тетя Агния есть и подруга Римма… – потерянно забормотала Оля.

– При чем тут тетя, при чем тут какая-то Римма! – строго произнес Пал Палыч. – У тебя есть ты!

– Я?..

– Да, ты! И вовсе не обязательно из кожи вон лезть и унижаться… Будь самой собой. Какая ты на самом деле – вот ты это знаешь?..

– Да уж, наверно…

– А может быть, нет! Делай что хочешь, не жалей ни о чем… Выпусти ты себя из тюрьмы, в которую сама себя заточила!

Оля не знала, плакать ей или смеяться. В словах Пал Палыча была странная логика – разругаться, расстаться со всеми, кто ей дорог, для того, чтобы самоопределиться. «Наверное, он что-то путает, – тут же решила Оля. – Сам же сказал, что далек от всех этих дел!»

– Пал Палыч… – осторожно произнесла она. – Вот у меня есть подруга Римма, это вы уже знаете… Так вот, эта самая Римма переругалась со всеми на свете – пожалуй, только я у нее и осталась. Такой взрывной, бешеный темперамент, чуть что – рвет все отношения… И что-то я не заметила, чтобы она от этого счастливей была!

– У Риммы твоей другие проблемы. Она, можно сказать, твоя противоположность… А гармония, душа моя, она где-то посредине!

– А вы свободны?

Пал Палыч помрачнел.

– Нет. Когда-то я сам себе запретил заниматься любимым делом. Я не вспоминал об этом и не жалел, что занимаюсь теперь чем-то другим. В конце концов, работать в санатории, на свежем воздухе – так приятно! Да еще руководить другими… Но вот пришла ты со своей бедой и заставила меня вернуться в прошлое.

– Пал Палыч, я не хотела! – в отчаянии, сопереживая своему собеседнику, закричала Оля. – Простите, простите меня!

– Не прощу! – рявкнул заведующий. – Голубей снова как ветром сдуло. – Не смей просить прощения! Ни у кого его не проси. Да, есть твердолобые люди, которые должны извиняться за каждый свой шаг, но такие как раз не извиняются! А вот такие, как ты… – не договорив, он с досадой махнул рукой.

Разговор с Пал Палычем совершенно выбил Олю из колеи, она даже забыла, что обещала позировать Силантьеву.

Пришла домой и без сил упала на кровать. «Что он такое говорил?.. Почему считает, будто я несвободна?.. Может быть, несостоявшийся психиатр-психолог решил на досуге поупражняться на мне?..»

– Ольга! – кто-то яростно заорал у нее под окнами. – Вы что, издеваетесь надо мной?

Она выглянула в окно – Силантьев в своих заляпанных краской джинсах и вечной безрукавке стоял в траве и гневно потрясал кулаком.

– Я жду, жду… Вы спите, что ли?

– Я забыла, Ярослав Глебович! – спохватилась Оля. – Честное слово, я не нарочно! Про… простите меня.

– Ладно уж, – буркнул тот. – Наденьте что-нибудь посветлее и выходите.

Оля вытащила из шкафа бледно-сиреневое платье, подкрасила губы…

Силантьев встретил ее у крыльца с брезгливой гримасой:

– Это самое светлое платье, что у вас есть?.. А макияж?.. Боже, деточка, вы похожи на утопленницу!

«Ты не умеешь говорить „нет“… Будь самой собой!»

– Идите к черту, Ярослав Глебович! – с каким-то наслаждением позволила себе вспылить Оля. – Не нравится – не рисуйте, найдите себе кого-нибудь другого!

Силантьев посмотрел на нее с изумлением. Потом смущенно прокашлялся:

– Нет, я буду писать именно вас…

Он усадил ее на небольшой стульчик посреди яблоневых деревьев, всунул в руки тяжелую книгу с золоченым переплетом, потом принялся небрежно драпировать в какую-то огромную светло-голубую шаль с кистями. Через несколько минут вдруг прибежала Мура и начала орать на Силантьева, что он не имеет права воровать у нее из комода парадные скатерти. Оказывается, это и не шаль была вовсе…

Силантьев назвал Муру «старым граммофоном». Побагровев, та пообещала пожаловаться на него Степану Андреевичу и убежала, громко топая квадратными каблуками по асфальтовой дорожке.

– Да сколько угодно… – хмыкнул ей в спину Силантьев.

Он поставил свой мольберт в тени, а Олю оставил сидеть на самом солнцепеке, да еще и замотанной в скатерть, под которой и без того было невыносимо жарко…

Шевелиться и менять позу Силантьев строго-настрого запретил.

Оля скосила глаза – на раскрытых страницах речь шла о преимуществах машинной дойки коров. Судя по всему, Силантьев воспользовался справочником по ветеринарии, изданным бог знает в каком году, поскольку в одном абзаце приводилась цитата товарища Сталина о неоспоримой роли сельского хозяйства. Справочник внешне выглядел очень солидно, вероятно, тем и привлек художника.

– Чего вы там хихикаете? Не смейте гримасничать! У вас, Ольга, должен быть вид тургеневской девушки, читающей стихи на пленэре и на мгновение оторвавшей взгляд от книги, словно в мечтательном забытьи… Поднимите лицо и глядите чуть выше – туда, за мою голову!

Оля старательно уставилась на тарелку антенны, висевшую над одним из балконов особняка.

«Раз уж согласилась на эту авантюру, то терпи! Раньше надо было думать…» – сказала она себе.

– Хозяину она пожалуется… – проворчал себе под нос Силантьев, выдавливая на палитру краски из тюбиков. – Ишь, испугала!

У него была вечная война с Мурой.

– Ненавижу этих старых баб… Девушки еще туда-сюда, молодые женщины тоже ничего – они детьми занимаются, у них голова и руки заняты, старухи бывают иногда просто гениальные! Но эти истерички постклимактерического периода… Демоны осени!

Оля едва не выронила книгу, и Силантьев угрожающе запыхтел.

– …да, а чего такого? Взять хоть вашу Эмму Петровну. Настоящая чума! Совершенно испортила своего Викентия. Чего вы опять ерзаете? А, ну да, он же ваш жених… Тем лучше – будете знать, как с маменькиным сыночком связываться. И не меняйте выражения лица!