Семья Эглетьер - Анри Труайя

— Благодарю вас за то, что вы пришли в церковь.

Она смутилась.

— По-моему, это естественно!

— Нет, нет… это… словом, я был очень тронут!

Франсуаза была поражена: перед ней стоял совсем другой человек. Не было больше слушателей, и Козлов снова казался удрученным, измученным и разбитым. Представление окончилось, актер снял маску. Ей так хотелось помочь ему! Но как утешить неверующего? Они свернули на улицу Сен-Пер.

— Не хотите немного пройтись? — тихо спросила она.

— С удовольствием.

— На улице сейчас так хорошо!

— Вы уезжаете на пасхальные каникулы? — спросил Козлов, помолчав немного.

— Да, еду с родителями в Луаре, у нас там домик. А вы?

— Я?..

Козлов горько усмехнулся, и Франсуаза упрекнула себя за бестактность. Они спустились к набережной. Небо над городом сияло. На деревьях, уже покрытых блестящими зябкими почками, дрожали солнечные блики. Томились букинисты у своих ящиков, открытых всем ветрам. Франсуаза поняла, что не может не заговорить с Козловым о его недавней утрате. Нельзя исцелить рану, не прикасаясь к ней.

— Вы были очень привязаны к матери, правда? — спросила она.

— Да. Но виделись мы редко. Мне казалось, что мне не о чем с ней говорить. А теперь, когда ее нет, я не знаю, куда девать время. Мое детство ушло вместе с ней. Меня с матерью связывало столько воспоминаний, дорогих лишь для нас обоих!..

Они помолчали, потом Козлов сказал как бы про себя:

— У меня полны карманы монет, которые больше не имеют хождения.

Прохожие толкали их, от стремительного мелькания машин вдоль тротуара начинала кружиться голова. «Я ошиблась, — подумала Франсуаза с радостью, — он человечнее и теплее, чем хочет казаться». Крутая лестница вела с набережной вниз, к самой Сене. Не сговариваясь, они спустились. Внизу царили покой и провинциальная тишина. Деревья, чахлый газон, скамья, ленивая медлительность широкой серой реки. На палубе баржи, пришвартованной к самому берегу, лаяла собака.

— Ваша мать понимала, насколько серьезно она больна?

— В последнее время да. Но это не пугало ее. Она была очень набожна.

— Неужели? — вдруг оживляясь, переспросила Франсуаза.

Словно мостик лег через пропасть, которая казалась ей непроходимой.

— Она верила, как ребенок, — сказал Козлов. — Думала, что на том свете ее ждет нечто чудесное!

— Какое это счастье для нее!

— В минуту смерти, может быть… А потом?

— Как это потом?

Козлов остановился. Он был без шляпы, на этот раз буйные волосы его были коротко подстрижены. В глазах отражалась трепещущая рябь воды.

— А вдруг там все не так, как она себе представляла, — сказал он. — И вместо рая из папье-маше ее ждет, что гораздо более вероятно, бездонная черная яма. Какое разочарование для нее! Мне больно, но я почти уверен, что в последнюю минуту она почувствовала себя обманутой, словно ребенок, которому солгали.

— Вы сами себе противоречите! Если вы боитесь ее разочарования, значит, как и все христиане, допускаете бессмертие души…

— Я никогда не отрицал этого. Я отрицаю лишь глупую конкретизацию того, что ожидает душу в загробном мире. Любой знает об этом не больше меня, значит, нечего об этом и говорить. Почему вы жалеете неверующих? Скорее верующий достоин жалости! Атеист заранее готов ко всему, а верующие, чьи головы забиты катехизисом, в девяноста девяти случаях из ста обречены на муки в момент, когда им откроется последняя истина. И моя мать сейчас страдает, я это чувствую! Страдает оттого, что вынуждена признать мою правоту!

— А я убеждена, что не страдает, она счастлива, что видит вас оттуда!..

Франсуаза проговорила это не задумываясь, охваченная искренним порывом, и тут же устыдилась своего возбуждения.

— Какая вы славная! — сказал Козлов. — Вы помните русский холст у меня над диваном?

— Конечно.

— Вам, наверное, тоже захотелось бы перекрасить небо в голубой цвет! Да и возраст у вас для этого подходящий!

Волнение Франсуазы все росло. Дыхание ее почему-то стало прерывистым, щеки пылали.

— В общем, — продолжал Козлов, — самая живая, самая ценная для меня память о матери — именно эта картина с уродливым, нелепо лазурным небом…

Франсуазе так хотелось утешить его, но все слова звучали банально.

— Да, — наконец проговорила она. — Я уверена, что каждый раз, как вы взглянете на это небо, оно будет вселять в вас желание жить.

— А я и не терял его, Франсуаза! — ответил Козлов.

Впервые он назвал ее по имени. Они двинулись дальше. Франсуаза продолжала в смущении:

— Тем лучше… Вы мне показались таким подавленным и грустным.

— Нелегко потерять мать! Но таков уж удел человеческий, всем нам даны в этом мире: смерть, любовь, труд и иногда радость при встрече с прекрасным…

На другой стороне Сены виднелся благородный фасад Лувра из светлого пористого камня, его окна пылали в отблеске заката. Широким жестом Козлов указал туда, словно дарил девушке дворец, реку и небо. Потом повернулся к Франсуазе и внимательно посмотрел на нее.

— Вы сделали большие успехи в русском языке, — сказал он почти радостно. — Чем вы хотите заниматься в будущем?

— Еще не знаю. Может быть, устроюсь переводчицей в Министерство иностранных дел… Так или иначе, после окончания института я обязательно хочу работать. В наше время женщина, которая не работает…

Он прервал ее:

— Вы живете с родителями?

— Да.

— Расскажите мне о них.

Франсуаза посмотрела на него с удивлением.

— Вряд ли это интересно… Наша семья раскололась, как очень многие!.. Отец и мать развелись, и оба вступили в новый брак…

— Вы живете с матерью?

— Нет, с отцом.

— Жаль! По-моему, жить без матери очень трудно… особенно молодой девушке!

Франсуаза подумала и честно призналась:

— Да нет… Во всяком случае, я этого не чувствую.

— Вы часто видитесь с ней?

— Иногда, по воскресеньям.

— Наверное, это не самые приятные минуты.

— Почему же? У меня хорошие отношения и с отчимом и с мачехой. Я никого не осуждаю. Братья тоже.

— У вас есть братья? — живо спросил Козлов.

И Франсуаза подумала, что, страдая от одиночества в своем замкнутом мире, он инстинктивно тянется ко всему, что дает хотя бы иллюзию семейного тепла. Чужие заботы питали его душу, как питают они душу Маду.

— Да, двое.